Божена

С проклятьями он бросился на женщину, сообщившую неприятную новость, толкнул её в грудь так сильно, что она пошатнулась, и ушёл – не к своей тяжело больной жене, не к новорождённому ребёнку, а обратно в свою комнату, дверь которой он захлопнул и запер на ключ. Божена, на мгновение оглушенная неожиданным ударом, выронила подсвечник из рук. Но в следующую минуту она пришла в себя. Она злорадно рассмеялась вслед господину и протянула руки к своей маленькой Розе, которая бросилась к ней. Она подняла свою любимицу высоко на своих сильных руках и радостно воскликнула: «У него нет сына – у него не будет дочери, кроме тебя, ты останешься единственной… Те, что там – умрут!» – ласково прошептала она на ухо ребёнку, – «ты будешь жить, ты будешь жить и будешь красивой, богатой и счастливой!»

*Вормсский собор –

вероятно здесь отсылка к «Песни о Нибелунгах, когда две королевы Брунхильда и Кримхильда поссорились

*Фотерингей –

парк в Англии, где была казнена Мария Стюарт (ныне парк не существует)

3

Несмотря на опасения врачей и надежды Божены, госпожа Хайсенштайн выздоровела; и ее ребенок, которому при рождении не давали ни единого шанса пережить ночь, тоже выжил. Действительно, преодолев опасности, угрожающие существованию каждого младенца, он проявил стойкость и силу, которые поразили всех специалистов. Новорожденную крестили и назвали Регулой, и пока ее мать лежала беспомощной и без сознания несколько недель, а отец с негодованием отворачивался от колыбели, она нашла сердце у входа в свой жизненный путь, которое с бурной радостью приняло ее. Маленькая Роза ощутила в своей внезапно появившейся младшей сестре дар свыше, который добрый аист принес ей, и только ей. Она заняла пост у крошечного желтого существа, которое жалко кричало на подушках и корчило такие жалкие рожицы, так странно сжимало и вытягивало свои тощие ручонки.

«Оно умирает! Оно умирает!» – кричала она всякий раз, когда маленькие черты лица менялись и искажались. А когда существо открывало глаза, она пела ему и любовалась им, постоянно желая дать ему что-нибудь поесть. Когда госпожа Хайсенштайн выздоровела, ее первоочередной заботой было защитить дочь от навязчивой и экспрессивной любви Розы. «Ничего хорошего из этого не выйдет», – говорила она и старалась держать детей порознь.

Роза, которую всегда отталкивали и держали на расстоянии от новорожденной, тем не менее, возвращалась. Это дикое, импульсивное создание часто часами сидело у двери комнаты, где Регула росла в благополучии перед Богом и людьми, и молча ожидала, пока ей наконец не позволят войти. «Но только на мгновение? Слышишь? И только чтобы увидеть ее – понимаешь? Нам даны глаза, чтобы видеть, а не руки. Никаких объятий!» Такие совершенно ненужные заявления госпожи Наннетты были особенно неприятны. Желтокожую дочь госпожа Хайсенштайн растила в неприязненном отношении к Розе,

подчеркивая ежеминутно: «Не делай того, что делают они! Слава Богу, ты не такая!»

Все, что делала Роза, было противоположностью ее собственному, правильному поступку. Самоуверенность Наннетты всегда была ее сильной стороной, но с тех пор, как она родила, она чувствовала себя важной, словно была первой женщиной, совершившей подобный подвиг. Раньше одной из ее коронных фраз было: «Приводить детей в мир легко, воспитывать их трудно». Теперь она сомневалась, какое из двух начинаний заслуживает наибольшей похвалы. Гувернантка кланялась попеременно матери, которая дала ей такое чудесный материал для воспитания, как Регула, а мать гувернантке, которая умела так блестяще использовать ее потенциал. Еще в колыбели ребенок усвоил первые смутные представления о приличиях. К трем годам у нее уже проявилась серьезная тяга к знаниям. Наказания к ней не применялись просто потому, что в этом не было необходимости,

Поскольку малышкой руководили похвала и восхищение; ее неустанным стремлением было постоянно добиваться этого. Ни один ребенок не стремился так сильно проявлять свою волю, чтобы добиться желаемого, как Регула добивалась желаемого, подчиняясь приказам матери; никто так жадно не гнался за лакомствами, как она за хорошими уроками, и блестящим результатом этого было превосходное поведение в виде изысканных манер и удивительно вежливых оборотов речи.

В пять лет она уже носила корсет и произносила «oui monsieur» и «non madame» с настоящим парижским акцентом. Естественно, она не хотела иметь ничего общего с полной противоположностью своему совершенству, озорной Розой, и Роза, в конце концов, перестала пытаться завоевать её любовь; она вернулась к своей прекрасной Божене, которая приняла её с распростертыми объятиями.

Таким образом, равновесие было восстановлено, и обе стороны столкнулись друг с другом в открытом и скрытом конфликте. Глава семьи представлял собой кажущийся центр. Только кажущийся; в действительности он становился все более изолированным, и все «женские дела» по сути были ему безразличны. Если он и испытывал какую-либо симпатию к кому-либо из своих детей, то только к тихой Регуле. Когда порой похвала, которую мать высказывала о ее образцовом поведении, казалась чрезмерной, он просто говорил: «Хорошо – слишком хорошо! Что не забродило, пока существует мир, то не стало вином». В этот момент Наннетта, уперев локти в бока, выпрямлялась и, избегая взгляда все еще внушающего страх мужа, отвечала, что до сих пор считала, что «осветление виноградного сока» подчиняется иным законам, чем те, которые регулируют воспитание будущей молодой дамы.

Господин Хайсенштайн сильно постарел после своего последнего разочарования, и Регула стала посредником в том влиянии, которое Наннетта постепенно начала оказывать на своего мужа. Он не мог отказать своей хорошо воспитанной дочери, в определенной степени восхищаясь ею. Она так почтительно кланялась ему, постоянно устраивая ему молчаливые овации; ее волосы всегда были так аккуратно причесаны, ее одежда всегда была красива; она всегда сидела и стояла так прямо, никогда никого не перебивала, никогда никому не перечила. А потом – ее знания! Ее эрудиция! Ученость его жены часто задевала тщеславие господина Леопольда, но ученость его дочери льстила ему. В конце концов, было очень мило, когда она предстала перед ним в день его рождения, одетая как Эсфирь*; она так почтительно глубоко присела, что можно было усомниться, сядет ли она на пол или снова сумеет подняться, а затем она начала:

«Peut-être on t’a conté la fameuse disgrâce*

De l’altière Vasthi dont j’occupe la place…»