Божена

«Вы понимаете», – сказал он, но смотрел только на свою жену. Он был уверен в благоразумии своей служанки.

7

В тот день Божена не позволяла себе ни минуты отдыха. Не было ни одной комнаты, от подвала до чердака, которую бы она не осмотрела придирчивым взглядом, аккуратно и умело приводя их в порядок. Она мыла и подметала, вычищая своего самого ненавистного врага – пыль, из самых потаенных уголков, а вечером с удовлетворением смотрела на свою работу. Это было последнее, что она сделала для дома, которому преданно служила восемнадцать лет. Затем она пошла в контору, к Мансюэ. Он был один; молодые господа уже закончили работу на сегодня. «Чем я могу Вам помочь?» – спросил приказчик с нарочитой сдержанностью, подчеркивая достоинство. После того вечера в «Зеленом дереве» он стал несколько сдержаннее по отношению к Божене. «Я хотела попросить Вас», – сказала служанка, протягивая ему небольшой пакетик, завернутый в бумагу и перевязанный шерстяной ниткой, – «сохранить мою сберегательную книжку в целости и сохранности». Он попытался скрыть своё изумление и небрежно произнёс: «Как это я сподобился такой чести? Ваши деньги больше не в безопасности?»

«Пожалуйста, будьте так любезны, сохраните это для меня», – ответила она, протягивая руку, в которую он нерешительно вложил свои длинные пальцы.

«Заранее благодарю вас, господин Мансюэ. Спасибо вам за всё». И она ушла. Она покинула его прежде, чем он успел остановить её и в полной мере осознать своё беспокойство, вызванное эмоциональным тоном её голоса. Только сейчас он задумался, только сейчас его охватило тревожное беспокойство, что она была одета для путешествия, несла сверток и сумочку. «Она тоже уезжает?» – пробормотал он себе под нос с болезненной иронией. Он хотел бы сначала поговорить с ней. Он никогда раньше не заходил в её комнату, но теперь он пошёл туда. На его стук никто не ответил, и всё же он вошёл. Посреди комнаты стоял упакованный чемодан; на крышке неумелая рука белой масляной краской написала имя «Божена Духа».

Перед ним стояла служанка и смотрела на него тоскливыми глазами. Она идет за своим ребенком. Верно, – подумал Веберляйн. – И я рад, что у нее хватило духу освободиться от этой собаки, Бернхарда. Очень рад. И горячая слеза навернулась ему на глаза. Он оглядел сводчатую, выбеленную комнату, где все дышало чистотой. Так вот где жила Божена. Там стоит ее огромная кровать с белоснежным покрывалом, рядом с ней – ярко раскрашенный сундук, который принадлежал ей и, который она привезла из родной деревни. У окна – ее рабочий стол, на подоконнике – куст розмарина, который она вырастила из маленькой веточки; над дверью – резное изображение Христа, на голову которого она возложила небольшой венок из цветов поверх тернового венца. О, Божена! – Если бы она сделала это с человеком, а не с Богом… Если бы она превратила шипы жизни в цветы для человека… он бы почувствовал себя богом. Мансюэ опустился на табурет, оперся локтем на чемодан, головой – на руку и задумался о том, как он бодр и как он стар! Вряд ли Божена обратила бы на него внимание. Он слишком мал для нее, она слишком большая для него. Но если бы он вырос на полботинка выше, или – на целый ботинок, если бы, кроме того, стал красивым, а это могло бы произойти и без чуда, ведь столько есть на свете красивых людей! Тогда… Кто знает, что бы тогда произошло?

Он бы непременно последовал своему истинному призванию – стал бы солдатом и выделывал бы такие же трюки верхом, как этот шельма – Фейзе сегодня ночью; он бы сделал это, он уверен, что смог бы это сделать!

Но как бы ни была хороша девушка «Утешение взора», хоть она и прекрасна… Он знает другую – он бы сделал ее своей госпожой, возложил бы к ее ногам лавры, носил бы ее всю жизнь на своих сильных руках… Обнимая ее, он был бы самым счастливым человеком.

Так маленький Мансюэ восторженно размышляя о любви, славе и блаженстве, присел рядом с вещами Божены, как бедный пёс рядом с брошенной одеждой своего хозяина.

Красивый Бернхард сидел в своей комнате, изо всех сил пытаясь написать письмо, что доставляло ему немало хлопот. Он отложил ручку, затем снова взял ее в руки, словно ожидая, что она сама собой начнет писать и закончит письмо, адресованное его любимой Вильгельмине, в котором говорилось о любви, о враждебной судьбе, о самоотречении и доверии. Но ручка, чье измученное перо уже жалобно ощетинилось, не хотела оказывать ему эту милость. Напротив, она вела себя так упрямо, что ему пришлось смириться с необходимостью заточить перо снова. Отвлекшись от происходящего, он одобрительно оглядел комнату. Она была завалена всякими мелочами, и, если бы не две винтовки, охотничий нож и щетка для сауны, висящие на стене, можно было бы подумать, что находишься в комнате старой горничной, а не молодого охотника. Там же висела гитара на синем ремне, силуэты и новогодние открытки в золотых бумажных рамках, а также множество других безвкусных безделушек из воска и фарфора.

Он подточил перо, как мог, и продолжил писать письмо. Послышавшиеся на лестнице бодрые шаги прервали утомительное занятие охотника. Он быстро бросил незаконченное письмо в ящик, вскочил и поприветствовал высокую женщину, переступившую порог, словами ликования: «Я не смел и надеяться, что ты придешь сегодня!»

«Не радуйся», – ответила Божена, и его поразил темный огонь, пылавший в ее глазах, и отвратительный жест, которым она его оттолкнула. Два шага, и она подошла к столу, положила на него шелковый платок, молитвенник, кольцо и сказала: «Я пришла только за тем, чтобы вернуть то, что ты мне дарил. Между нами все кончено. Я ухожу».

Что ей взбрело в голову? – подумал Бернхард, сделал безразличное выражение лица и спросил: «Ты уходишь? А почему? И куда?»

Она молча пожала плечами; он не выдержал ледяного взгляда, который она на него бросила, и отвернулся. Гнев и обида переполняли его. Она, конечно же, узнала про какую-то интрижку; поэтому она злится и угрожает уйти от него. Мысль о том, что она действительно может это сделать, даже не приходила ему в голову. Солнце скорее погаснет, чем ее любовь к нему, он скорее потеряет веру в себя, чем в ее верность. Просто надо быть осторожнее, надо оставаться невозмутимым! – Лучше всего было бы поймать ее в ее же собственную ловушку. «Подожди!» – крикнул он ей, «ты так от меня не уйдешь. Кто отдает, тот должен получить тоже взамен. Забери все, что ты мне дарила.»