Божена

Химена – донья Химена Диас, жена Сида, первая женщина правитель Валенсии

6

Однажды Хайсенштайн появился в гостиной в необычайно хорошем настроении. Он получил две приятные новости. Первая заключалась в том, что полк лейтенанта фон Фейзе вот-вот отправится в новый гарнизон; вторая новость пришла в виде письма, вернее ответа на письмо, которое он отправил в Вену после разговора с офицером. В нем говорилось: «Мой господин! Настоящим сообщаю Вашему Превосходительству, что мой сын Йозеф будет иметь честь лично выразить Вам свое почтение на следующей неделе. Он прибыл сюда несколько дней назад из Англии, где успешно завершил порученные ему дела. Теперь я надеюсь, что ему также удастся заслужить Ваше расположение и расположение Вашей уважаемой супруги, и я не могу не заверить Вас, что мое самое заветное желание исполнится, если через год мне будет предоставлена возможность поднять бокал вина за здоровье первого Фробург-Хайсенштайна.

Остаюсь Вашим покорным слугой, Фробург.»

Во время обеда Хайсенштайн неоднократно говорил о своем бывшем друге детства и нынешнем деловом партнере Фробурге. Он хвалил хорошо воспитанных детей, которых в последний раз видел пять лет назад в Вене. На тот момент молодому человеку было двадцать лет, и на него возлагались самые большие надежды. Он был воспитан в обеспеченной семье среднего класса, поощряемый к труду и выполнению своих обязанностей, он стал успешным человеком. Счастлив отец, который может похвастаться таким сыном, счастлива женщина, которая станет его женой! Хайсенштайн объявил о предстоящем визите Йозефа и поручил Наннетте подготовить гостевую комнату к его приезду.

«Надеюсь и желаю, чтобы он чувствовал себя у нас как дома!» – добавил он, и в его тоне прозвучала угроза: «Горе вам, если нет!» Хотя единственным ответом фрау Наннетты был молчаливый кивок, и ни малейшего возражения против его утверждений и приказов не последовало, он довел себя опять до раздражения, которое можно было объяснить лишь обстоятельствами, связанными с постоянными противоречиями, в которых он пребывал в последнее время. Или, может быть, это было вызвано бледным лицом Розы? – сдержанной болью, с которой она кусала губы? Взглядами, которые она бросала на него своими горящими глазами, которые, казалось, недавно потемнели и засияли тем влажным и огненным блеском, который дарят слезы молодым глазам? Читал ли он ее мысли? Было ли ее сердце открыто для него? Она поняла его и вздрогнула. Неужели отец так плохо ее знал? Неужели он думал, что сможет заставить ее выйти замуж против ее воли? Если бы ее сердце было свободным, то она все равно никогда бы не позволила себя принудить к этому. А теперь, когда она любила, теперь, когда он знал об этом, неужели он думал, что может выбирать за нее? Какая пропасть зияла между ним и ею, какое странное место она занимала в своей семье, как ей было одиноко в доме родного отца! Какую острую боль она испытывала, какое печальное одиночество, то самое, которое не должно быть естественным среди тех, кто должен быть нам ближе всех.

Недовольный собой, Хайсенштайн вышел из комнаты. Он слишком торопился. Ему следовало промолчать, пока ничего не рассказывать о своих планах, подождать месяц-два, прежде чем напоминать деловому партнеру о давно назначенной встрече. Он прогулялся по городу и вспомнил, что его ждет работа в конторе. Он пошел в контору и вскоре понял, что не способен написать и двух слов. Наконец, он попытался завязать разговор с Мансюэ, но тот молчал и был подавлен, отвечая на все вопросы односложно.

«Знаете? Маршируют уланы», – произнес как бы между прочим, начальник.

«Знаю» – проворчал Мансюэ, навострив уши, словно прислушиваясь к чему-то вдалеке. «Они идут сюда!» – воскликнул второй приказчик, вскакивая со стула, – «Я слышу музыку!»

Хайсенштайн вышел из конторы и поднялся наверх в комнату дочери. Тихо открыв дверь просторной комнаты, он увидел Розу, растянувшуюся в оконной нише, полусидящую, полулежащую. Она обхватила руками рабочий стол и уткнулась лицом в покрывало. Все ее тело вздрагивало от рыданий, болезненно рвущихся из груди. Охваченный мимолетной жалостью, отец остался стоять у входа, не выдавая никаких признаков своего присутствия. Он пришел, чтобы помешать ей попрощаться с возлюбленным, но теперь подумал: «Оставлю ее в покое! – все равно все скоро закончится».

Стук копыт эхом отдавался по булыжной мостовой, воздух наполняли звуки старинной песни. «Прощай! Прощай, моя любовь!» – кричали они, обращаясь к ее понимающему, бешено бьющемуся сердцу. Роза медленно поднялась, не открывая окна, не выглядывая наружу. Прислонившись к стене, с безвольно опущенными вдоль тела руками, она стояла неподвижно, задыхаясь от рыданий, глядя вниз. И вот теперь темная, горячая волна крови поднялась к ее лицу… Теперь он прошел мимо. – И теперь она серьезно и многократно кивала, словно кто-то вопросительно манил ее и ответил: Да! – Да, конечно! И, словно в знак протеста, прижала обе руки к груди. Ну и что? Это что, свидание?!

..Хайсенштайн шумно захлопнул дверь, все еще держась за ручку.

Роза обернулась, увидела отца и, с криком и распростертыми объятиями, бросилась к нему. Она упала перед ним на колени и вцепилась в него, прижимая губы к его рукам и умоляя его со слезами и рыданиями: «Отец, отец, отдай меня ему!»

Но та, пускай даже небольшая жалость, которую он мог испытывать к существу, которое ему сопротивлялось, исчезла. То, что она все еще надеялась, что все еще верила, что сможет добиться своего, что все еще пыталась – это только раздражало его. Разве он тот человек, который меняет свое решение? Разве он уже прежде не принимал столько поспешных решений себе во вред просто потому, что когда-то шел на уступки? И она верила в то, что он уступит сейчас, когда речь шла об исполнении желания всей жизни, об успехе тщательно подготовленных и долгожданных планов? Возможно, он не проявлял к ней достаточной строгости; она недостаточно боялась его. Он не позволил себе поддаться вспышке гнева; он просто оставался непреклонен: она должна подчиниться. Смысл всего сказанного им был таков: вы будете жить с нелюбимыми, и забудете любимых.