Страница 30 из 68
Пациентка никак не может найти подходящую позу.
— До чего? — хмурит брови она.
— Их нужно с утра надевать, когда ноги ещё не отёчные, — объясняет Иришка.
Медсестре двадцать шесть. А это значит, что она на целых одиннадцать лет младше брата. Ну, и что? Я была бы не против, если бы Ирочка стала невесткой.
— И что мне? Весь день в них ходить? — удивляется женщина.
— Ну, вы попробуйте. Если это облегчит проблему, то можно и походить, — добавляет Ириша.
— Всё субъективно, — киваю, — К тому же, зима на носу! Летом в жару невозможно представить, а вот сейчас, и под джинсы надеть, и под юбку.
— Ох, юбки я не ношу, — говорит пациентка, — Щас же ветер! Ребёнка продует.
Мы с Иришей опять друг на друга глядим. Продует, ага! Просквозит. Иногда пациентки такое несут..
После обеда стучится Алёнка.
— Ты одна? — говорит, заглянув.
Иришка как раз вышла. Так что киваю подруге:
— Ага! Заходи.
Алёнка заходит:
— Я всё разузнала! Её Тамара зовут.
— Да ты что? — говорю я с притворным восторгом, — Это всё?
— Нет, не всё, — приглушённо вещает Алёна, садится на стул, где обычно сидят пациентки, — В общем. Он направил её к Марь Степановне.
— Ну, неудивительно, — хмыкаю я. Марь Степановна — наш динозавр! Самый древний, в стенах нашей клиники. Видит она плоховато, но пальцами чувствует всё. Лучше любого УЗИ ощущает какие-то сдвиги. Я и сама к ней ходила, когда была беременной Сонькой. Правда, тогда Марь Степановне было всего шестьдесят..
— Говорят, что она не захотела мужчину-врача. А сам же он её наблюдать не может? — продолжает Алёнка.
Я задумчиво хмыкаю:
— А почему? Сам заделал ей бэбика, пусть наблюдает.
— Ну, неэтично это! — вставляет она.
Я машу рукой:
— Да, согласна. И что?
— Ну, короче! — уложив грудь на стол, продолжает Алёна, — У неё третий месяц..
— Что? — я роняю простой карандаш, который моими зубами обгрызен у кончика.
Подруга теряется:
— Ну.. Так сказала Алинка, она сейчас с Марькой в тандеме работает.
Алёнка имеет ввиду медсестру Марь Степановны. Вот у кого можно выведать всё.
«Три месяца», — я считаю в уме. Это значит, что он переспал с ней в июле? С ума сойти можно! Ведь я же тогда пребывала в неведении. Хотя.. Я пребывала в неведении, пока он мне сам не сказал. Я бы и дальше не знала! Если б не «честность» Левона.
— Ясненько, — я глубоко вздыхаю, — И как протекает беременность?
— Без патологий, — Алёна берёт со стола карандаш, изучает его, — Боже, Бузыкина! У тебя в кабинете грызун?
— Я и есть этот самый грызун, — возвращаю «игрушку», — И что говорят?
— Да ничё, — пожимает Алёнка плечами, — Наблюдаться будет, анализы в норме. Но Марь Степановна снова взяла. Она же чужим результатам не верит!
— И правильно делает, — хмыкаю я. Вспоминаю тот тест, что припёр мой супруг. И как тыкал им в морду. Рукой машинально тянусь к голове. Вспоминаю, как больно мне было, когда он держал..
— Ну, так вот! — продолжает подруга.
— Как, это не всё? — говорю.
Она, оглянувшись на дверь, словно там могут слышать, практически шепчет:
— Алинка сказала, что эта Тамара мол, сильно взволнована. Выкидыш был, и теперь опасается, как бы опять не прижало.
— Выкидыш? — я замираю, — К-когда?
— Да полгода назад, с её слов, — отвечает Алёнка. Бросает небрежно, — С такими-то бёдрами узкими, как она вообще родила?
«Час от часу не легче», — вздыхаю. Значит, полгода назад его жена уже потеряла ребёнка. Значит, он уже спал с ней полгода назад?
— Боже ты мой, ну какая ж я дура, — убираю ладонями волосы.
— Почему это дура? — не верит Алёнка.
— Потому! — отвечаю, — Он спал с нами обеими. И каждой из нас врал. Ей, наверно, вообще про меня неизвестно. А я.. Дура! Верила, что у него с женой только сын и штамп в паспорте.
— А я говорила тебе.., - начинает подруга.
— Не надо! — тычу в неё обгрызенный кончик своего карандаша.
Она брезгливо глядит на него:
— Тусь, ну прости. Не хотела обидеть! Ну, просто.. Я не удивлюсь, если кроме тебя у него и ещё кто-то есть.
Я хватаю её за рукав:
— Что ты знаешь?
Алёнка пугливо косится на пальцы, которыми я так сжимаю халат:
— Ничего. Ничего я не знаю! Это просто моё предположение. На него вон все бабы в больнице вздыхают. Причём, и пациентки! И даже беременяшки, через одну. Все норовят перед ним заголиться.
— Да, — усмехаюсь я с горечью, — Это должно мне польстить, что он выбрал меня?
— Ну, вообще-то должно, — чешет ухо Алёнка, — Я смотрела в окно. Он её провожал до такси. И всё озирался вокруг. Наверное, ждал, что ты выйдёшь?
— Ага, — я киваю, — Выбегу с криками: «Брось её ради меня!».
Мы смеёмся. Но грусть на душе. Даже если он сделал это специально. Захотел показать мне жену. А по факту оно так и есть! Ведь до этой поры — он ни словом единым.. Этот факт ничего не меняет. А скорее, своим наплевательством он узаконил наш скорый разрыв.
— Ну, совет да любовь, — говорю, возвращаясь к больным. А точнее, к их картам.
— Всё, решено! — восклицает Алёнка, — Запишу нас в салон. На тебя больно смотреть!
Я бросаю тоскливый взгляд в сторону двери:
— Замутить с Черепановым что ли?
— Ой, фу, только не это! — презрительно фыркает Лёня.
Черепанов Олег — это старый, прожженный кобель. На его счету пару разводов, сожительство, шесть разнополых детей. И это ещё не считая любовниц! Среди которых, доподлинно знаю, есть и медсёстры, из наших. Только Иришку ему соблазнить не дано. Та ни с кем, кроме Вовки! Ой, может, поженятся? Я бы была только рада такому..
— Н-да, ты права! Уж лучше поститься, чем есть, что попало, — киваю.
— Попостись, — одобряет Алёнка, — Тебе полезно будет.
Я раздражённо толкаю её:
— Уходи! Ты уже всё сказала.
Подруга встаёт:
— Между прочим, закинула удочку. Гошан обещал, что один из его институтских приятелей приедет к нам в гости на новогодние праздники. Он разведён..
— Не гони лошадей! — осаждаю Алёнкин порыв, — Я же ещё не в разводе?
— Ну, мы же мыслим на перспективу, — отвечает она, теребя свою тёмную прядь. Алёнка брюнетка, ни разу не красилась. Не то, что я! Мой волос — русый, но я так привыкла подкрашивать, делать мелирование. Светлые пряди к лицу, они молодят, убавляют мой возраст.
— Вот-вот, так что давай-ка помедлим со знакомствами. Успеешь примерить роль сводницы! — отвечаю подруге.
— Промедление смерти подобно, Бузыкина! — учит она, — Тебе пятый десяток. Скоро выйдешь в утиль. Уж поверь мне, даже год в нашем возрасте — много.