Страница 158 из 193
Оля сидела на кухне, за столом, накрытым белой праздничной скатертью, давилась низкокалорийным тортом и мечтала провалиться сквозь землю. Временами она вспоминала день рождения Софико, но от этого становилось только хуже. Она вроде бы стала своей для всех этих популярных девчонок, вытеснила Леру Халисову (ее на праздник даже не пригласили, и вообще, это она теперь тусовалась с Баженовой, словно бы переняв эстафету неудачницы), но все это было словно понарошку. Девчонки никогда не будут считать ее по-настоящему своей. Да и на празднике… Оля делала вид, что не замечает ехидных подколов со стороны самой Софико, той же Лили, Оксаны Куликовой, но все это было очень обидно. А уж когда случайно подслушала разговор Софико и Оксаны, то только тогда поняла, что и пригласили ее прикола ради, и после этого поспешила уйти.
Оля сидела, давясь воспоминаниями, мечтая только о том, чтобы сквозь землю провалились и этот злосчастный праздничный стол, и этот отвратительный торт. Родители вели себя подчеркнуто мило, точно роботы. Улыбались. В какой-то момент Оля даже закрыла глаза, пытаясь представить, что все происходящее – дурацкий нелепый сон. И стоит только проснуться, родители снова станут нормальными, а вся эта история с мертвой старшей сестрой окажется бредом.
«Я никчемное создание, – думала Оля, пропуская мимо ушей ласковое мамино щебетание (из года в год одно и то же), – и могу дружить только с такой, как Рита Баженова. Даже Саша, чудик из чудиков, от меня отвернулся. С родителями о проблемах говорить бесполезно. Они только и могут причитать: Оленька, Оленька. Оленька то, Оленька се. И ведь именно родители создали ее, Олю, таким никчемным и бесполезным существом. Она мечтала стать красивой – ее сделали бесцветной, а бонусом подарили недоразвитую челюсть. Она хотела иметь сильный характер – ее сделали мямлей, способной лишь пресмыкаться. Она хотела быть собой, но по факту она лишь занимала чужое место. Место давно умершей старшей сестры. Если бы эта сестра не скончалась в пять лет, никакой Оли не было бы и в помине.
Иногда Оля жалела о том, что узнала правду. Возможно, родители правильно все скрывали. Не дураки же. С тех пор как Оля нашла медкарту первой Оли Дубровской, она не могла смотреть в глаза ни матери, ни отцу. И да – раньше она эти слова не использовала, только мама и папа. Нет больше ни мамы, ни папы. Есть только два странных человека, которые решили повторить однажды неудавшийся эксперимент и создали ее, Олю.
Иногда ей очень хотелось подойти к отцу или матери и громко, на разрыв аорты, закричать: «Вы хоть понимаете, на что меня обрекли?! Вы хоть понимаете, что я не просто чувствую себя нулем, ничтожеством, мнимой величиной – я и есть ничтожество!»
Впрочем, Оля никогда бы так не сделала. Увы. Не то воспитание. «Оля, ты же приличная девочка. Ты умеешь себя вести. Ты должна вести себя достойно».
Поэтому Оля делала так – она запиралась в своей комнате, до потолка заросшей барахлом, включала Сурганову или Арбенину или что-то в этом духе и часами кружилась по комнате, кружилась, пока ноги не уставали. Тогда она садилась на розовый диванчик, который так любил Саша, когда он еще был Олиным другом, запрокидывала голову на подлокотник, зажмуривала глаза и тихонько подпевала тем, у кого хватало смелости быть собой. Тем, кто, наверно, не так ненавидел себя, как сама Оля.
Вот и сегодня, первого сентября… Боже мой, впереди еще год лицемерия. Тамара Васильевна, Светлана Владимировна, Юлия Дмитриевна (неплохая тетка, но бесхарактерная), ЕГЭ, поступление в институт (ах да, с этим можно повременить, точно), а там взрослая жизнь, все так же наполненная лицемерием. Может, судьба этой дуры Красун не худший вариант?
Впрочем, у нее, у Оли, диагноз. Так что вряд ли ее бессмысленная взрослая жизнь будет долгой.
– Доченька! – Оля наконец-то расслышала слабый мамин голос. – А ты чего молчишь-то? Нездоровится?
– Да, мам. Нездоровится.
Оля произнесла, как отрезала, три этих слова и почувствовала, что устала. Она отодвинула кусок с недоеденным тортом и встала из-за стола.
– Пойду полежу.
Оля закрылась в спальне. Включила музыку на компьютере. Не дошла до кровати, легла прямо на пол, покрытый белым пушистым ковром. Раньше на этом ковре они часто лежали с Сашей. Обсуждали всякую Сашину утомительную ерунду типа убийства Даймбэга Даррелла из «Пантеры». Один раз в гости пришла Рита Баженова, и они тоже валялись на этом ковре. Ковер, правда, после Риты пришлось чистить. Оля вообще хотела его выбросить, но родители запретили… А вот теперь Оля лежала одна, а из колонок пела Диана Арбенина.
7
Без одиннадцатых классов школа опустела. Ах да, точно. Теперь они и есть одиннадцатые классы.
Все только и говорят, что о ЕГЭ. Все куда-то собираются поступать, аж страшно. Даже дубина Овсянников, троечник из троечников, намылился в какой-то платный вуз на «менеджера в туристической сфере», смешно. Овсянников столицу России не всегда с первого раза называет, да и само слово «Россия» зачастую с одной «с» пишет. Какой ему менеджер в сфере туризма – он в Австралию вместо Австрии прилетит и не заметит. Оксана Куликова и Света Фирсанова собрались на экономику поступать, Кристина Румянцева – в транспортный вуз. Рома Иванчук, с недавнего времени главный музыкант школы, заговорил про Бауманку, чем всех удивил. «Не хочу больше заниматься музыкой», – сказал Рома.
Лера в этих разговорах не участвовала. Да ее и не звали. Из-за дружбы с Ритой Баженовой ее теперь сторонились, как прокаженной. Да, Лера теперь сидела за одной партой с Ритой.
Все обзавелись репетиторами. Теперь ни у кого не было ни минуты свободной. Время словно бы ускорилось – одиннадцатый класс, слишком многое надо успеть. Школьные годы чудесные вот-вот закончатся.
Время ускорилось для всех, но не для Леры. Для нее все происходящее, наоборот, замедлилось, застряв в одной точке. Снова и снова Лера мысленно возвращалась к той пятнице, когда Саша голосом Кристины Румянцевой сказал, что ненавидит ее, Леру.
«Саша просил передать, что тебя ненавидит».
Лера услышала. Лера поняла. Лера, конечно, глупенькая, ей все надо повторять по два раза, но этот урок она усвоила.
И пока все обсуждали Бауманку, МФТИ и проходные баллы, Лера проворачивала в своей голове, как в мясорубке, одни и те же мысли; от этих мыслей ее уже в прямом смысле тошнило, но перестать их думать она не могла.