Синдром отмены

— Я готов с того дня, как меня вытащили из ямы. Я ждал этого три месяца.

— Я не про бой. Я про него. Про Александра, — Кирьян затянулся, выпустил дым. — Ты готов убить брата?

Герман не вздрогнул. Не отвёл взгляд. Но его пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались.

— Он мне не брат.

— По крови брат. Двоюродный, но всё же.

— Кровь не делает человека братом. Он мучил Элю. Он держал её в клетке три месяца. Он насиловал её. Он заставлял её благодарить, — голос Германа стал ниже, глуше. — Если бы он был мне родным братом, а не двоюродным, я убил бы его точно так же. Может быть, даже медленнее.

— Значит, готов.

— Да.

Кирьян кивнул. Он не осуждал. Не пытался переубедить. Он просто хотел знать. Потому что завтра от этого зависело всё.

— Я однажды стоял перед таким же выбором, — сказал он, глядя в огонь. — Не с братом. С ребёнком.

Герман поднял голову.

— Ты рассказывал. В убежище. Про мальчика.

— Я рассказал не всё, — Кирьян затушил сигарету о подошву ботинка, достал новую. — Тот заказ... это был не просто заказ. Это был тест. На профпригодность. Меня проверяли, смогу ли я убить ребёнка. Если бы я смог, меня бы повысили. Дали бы больше денег, больше власти. Я стал бы одним из них. По-настоящему.

— Но ты не смог.

— Не смог. Я стоял над его кроваткой и смотрел на него. Он спал. У него был плюшевый медведь, знаешь, такой старый, с оторванным ухом. Он прижимал его к себе во сне. И я подумал: «Если я убью его, я убью не только его. Я убью себя. Того себя, который ещё может смотреть в зеркало». Я развернулся и ушёл. Заказчик... он был недоволен. Сказал, что я пожалею. Но я не пожалел. Ни разу.

— Что стало с мальчиком?

— Не знаю. Я предупредил его мать, сказал, чтобы уезжала из города. Она послушала. Надеюсь, у неё всё хорошо. Надеюсь, он вырос и стал нормальным человеком. Не таким, как мы.

— Мы нормальные, — сказал Герман. — Мы просто сломанные. Но собранные заново.

— Красиво сказал. Для человека, который не умеет говорить.

— Эля научила.

— Она многому тебя научила, — Кирьян усмехнулся. — Я вижу, как ты изменился. Три недели назад ты сидел в углу и смотрел на всех, как загнанный пёс. А сейчас ты сидишь здесь, говоришь длинными предложениями и улыбаешься. Почти.

— Я не улыбаюсь.

— Уголок рта дрогнул. Это считается.

Герман не ответил. Но Кирьян заметил, как его плечи чуть расслабились, на миллиметр, не больше. Для цербера это было почти объятием.

Они просидели молча ещё несколько минут. Печь гудела. Дождь барабанил по карнизу. Где-то наверху, в уличном проёме, проехала машина, звук нарастал, достиг пика и затих вдали. Обычная ночь. Обычный город. Но для них эта ночь была последней перед финалом.

— Если я не вернусь, — начал Герман.

— Вернёшься.

— Послушай. Если я не вернусь, позаботься об Эле. У тебя есть контакты, документы, маршруты. Вывези её за границу. Найди ей безопасное место. Сделай так, чтобы она была счастлива.

— Ты просишь меня об этом, как будто я могу отказать.

— Ты можешь.

— Нет. Не могу, — Кирьян посмотрел ему прямо в глаза. — Я вытащил тебя из ямы не для того, чтобы ты сдох на финишной прямой. Ты вернёшься. Потому что у тебя есть повод.

— Какой?

— Она, — Кирьян кивнул в сторону комнаты, где спала Эля. — И мы. Я, Мика, Марта. У тебя есть команда. У тебя есть семья. Ты не имеешь права не вернуться.

Герман долго молчал. Потом сказал, тихо, хрипло:

— Я никогда не думал, что у меня будет семья. Меня учили, что я оружие. Оружие не нуждается в семье. Оружие выполняет приказы и умирает, когда прикажут.

— А теперь?

— Теперь я не оружие. Теперь я... — он запнулся, подбирая слово. — Муж. Друг. Напарник. Я всё ещё учусь быть этим.

— У тебя получается.

— Ты так думаешь?

— Я знаю. Я видел, как ты смотришь на Элю. Я видел, как ты говорил с Мартой. Я видел, как ты сказал Мике «я рад, что ты здесь». Три недели назад ты не мог сказать ни одного слова, кроме «да», «нет» и «убью». А теперь ты разговариваешь. Это прогресс, брат.

— Ты назвал меня братом.

— Да.

— Почему?

Кирьян помолчал. Потом пожал плечами:

— Не знаю. Наверное, потому что мы прошли через одно дерьмо. Мы все сломанные. Но мы нашли друг друга. И теперь мы что-то вроде семьи. Не по крови. По выбору.

— По выбору, — повторил Герман. — Это важно.

— Это самое важное.

В дверях появился Мика. Заспанный, взлохмаченный, в съехавших набок очках.

— Я всё настроил, — объявил он. — Маршруты, камеры, точки входа. Система безопасности особняка будет глушиться в три этапа. Первый, внешний периметр, отключается за десять минут до атаки. Второй, внутренние датчики, за пять минут. Третий, резервный контур, это уже когда вы будете внутри. У вас будет окно в пятнадцать минут. Как в прошлый раз. Только теперь Александр ждёт нас. Он знает, что мы придём.

— Это плохо, — сказал Кирьян.

— Это и хорошо, — возразил Мика. — Он знает, что мы придём, но не знает, как именно. Он усилил охрану по стандартной схеме, больше людей у ворот, больше патрулей в саду. Но он не знает, что у меня есть все его схемы. Я знаю, где он поставил дополнительные посты. Я знаю, где у него резервная группа. Я знаю даже, какой у него пароль от личного сейфа, «Елена», между прочим, в чести матери. Сентиментальный идиот.

— Значит, у нас есть преимущество.

— Да. Но есть одна проблема, — Мика замялся. — Александр нанял «Шрама». Я говорил. И ещё кое-кого. Бывших церберов. Двоих. Они не такие, как Герман, их списали раньше, они не прошли полный цикл подготовки. Но они всё ещё опасны. Очень опасны.

— Мы справимся, — сказал Герман.

— Я знаю. Просто будьте осторожны. Оба, — Мика посмотрел на Кирьяна, потом на Германа. — Вы единственные, кто у меня есть. Кроме Эли. И Марты. И если с вами что-то случится, я останусь один. А я не хочу быть один. Я уже был один. Это дерьмово.

— Ты не будешь один, — сказал Кирьян. — Мы вернёмся.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Мика кивнул. Стянул очки, протёр глаза краем свитера, водрузил обратно.

— Тогда я, пожалуй, посплю пару часов. Если смогу. Разбудите меня за час до выезда.

— Разбудим.

Мика ушёл в свою комнату. Его шаги затихли. В кухне снова стало тихо.

— У тебя есть что-то, о чём ты жалеешь? — спросил вдруг Герман.

Кирьян поднял бровь.

— В каком смысле?

— В прошлом. То, что ты сделал. Или не сделал. То, что не даёт тебе спать по ночам.

— У меня много такого.

— Расскажи. Если хочешь.