Синдром отмены

— Никогда?

— Никогда. Меня забрали в пять лет. Всё, что было до этого, детский дом. Там были комнаты, но это не дом. Это место, где ты ждёшь, когда тебя заберут.

— А после?

— Казармы. Тренировочные лагеря. Конспиративные квартиры. Бункеры. Клетки. Я жил везде, где можно запереть оружие.

— А это место? — она обвела рукой комнату. — Чем оно отличается?

Он задумался. Вопрос был простым, но ответ нет. Потому что он никогда не думал о местах в таких категориях. Место было либо безопасным, либо нет. Либо пригодным для обороны, либо нет. Либо своим, либо чужим. А этот дом...

— Здесь ты, — сказал он наконец. — Поэтому он другой.

Она не нашлась, что ответить. Да и не нужно было.

Она прошла через короткий коридор во вторую половину дома. В коридоре было темно, только полоска света из главной комнаты падала на дощатый пол. Эля остановилась у книжной полки, той самой, которую заметила, когда вошла. Провела пальцами по корешкам. Пыльные, потрескавшиеся, пахнущие временем. Толстой, Достоевский, Чехов, классический набор русского интеллигента. И тетрадь. Простая, в клеёнчатой обложке, с пожелтевшими страницами. Та самая, о которой говорил Кирьян.

— Дневник лесника, — сказала она, беря тетрадь в руки. — Можно?

— Это твой дом. На время. Можешь всё.

Она открыла тетрадь. Почерк был неровным, старческим, но разборчивым. «Сегодня десятый день, как их нет. Я всё ещё жду. Печь топлю каждый вечер на случай, если они вернутся и замёрзнут. Знаю, что не вернутся. Но топлю ».

Эля закрыла тетрадь. Не сейчас. Она прочитает это позже, когда будет готова. Когда сможет думать о чужой потере, не примеряя её на себя. Сейчас нет. Сейчас у неё было то, чего у лесника уже не было: надежда. Живая. Рядом. Держащая её за руку.

Она поставила тетрадь обратно на полку. Посмотрела на Германа.

— Пойдём. Покажешь ту комнату.

Комната была маленькой, но уютной: кровать с деревянной спинкой, тумбочка, стул, окно. На подоконнике старая керосиновая лампа, ещё от лесника. На стене выцветшая фотография в рамке: женщина с ребёнком на руках, снятая, наверное, полвека назад. Семья лесника? Или просто картинка, которую он повесил, чтобы не чувствовать себя одиноким?

— Здесь хорошо, — сказала Эля.

— Да.

— Мы останемся здесь? Надолго?

— На сколько понадобится. Пока не найдём Марту. Пока не поймём, что делать дальше.

— А что дальше?

— Я убью его.

Она не вздрогнула. Не стала отговаривать. Просто кивнула. Потому что это было не убийство. Это было правосудие. То, которое не вершится в судах, потому что у таких, как Александр Романов, суды куплены. То, которое вершится в темноте, без свидетелей, без протоколов. То, которое Герман умел вершить лучше всех.

— Но не сегодня, — сказала она.

— Не сегодня, — согласился он.

— Сегодня будь со мной.

Она села на кровать. Похлопала ладонью по одеялу, приглашая его сесть рядом. Он сел, осторожно, как и в первый раз. Она взяла его за руку, переплела свои пальцы с его.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросила она.

— Что?

— Что угодно. Что ты помнишь. Из жизни до намордника.

— Я почти ничего не помню. Только обрывки.

— Какие?

Он помолчал. Воспоминания были похожи на старые фотографии, выцветшие до почти полной белизны. Но кое-что осталось.

— Запах, — сказал он. — Я помню запах. Скошенной травы. И ещё молока. Тёплого. Как будто меня кормили.

— Мать?

— Может быть. Я не помню её лица. Только руки. Большие. Тёплые.

— А ещё?

— Ещё холод. Я помню холод. Мне было, наверное, пять. Или шесть. Меня везли в машине. Была зима. Я смотрел в окно, а там был снег. Много снега. И лес. И я думал: «Красиво». А потом меня вытащили из машины и отвели в здание. Там было темно и пахло железом. И снега больше не было.

— Это когда тебя забрали?

— Да. Я не знал, что меня забирают. Думал, привезли в гости. Оказалось — навсегда.

Эля сжала его ладонь. Она не знала, что сказать. Да и что тут можно сказать человеку, у которого украли детство? Которого превратили в оружие и даже не оставили воспоминаний о нормальной жизни?

— У тебя будет другая жизнь, — сказала она. — Сейчас. Здесь. Мы начнём сначала.

— Я не умею «сначала».

— Научишься. Как научился держать меня за руку. Как научился целовать. Как научился не убивать, когда я смотрю. Ты учишься быстрее, чем думаешь.

Он посмотрел на неё. И впервые за долгое время в его глазах не было ни страха, ни сомнения. Только что-то похожее на надежду. Хрупкую, ещё не оперившуюся, но живую.

_____

Это началось в пятом часу утра.

Герман понял это сразу, по первым признакам, которые он знал слишком хорошо. Лёгкий тремор в пальцах. Сухость во рту, которую не снимала вода. Холодный пот, выступивший на лбу, хотя в комнате было тепло от печи. Он сидел на стуле у окна, где провёл последние несколько часов, и смотрел на спящую Элю. Когда пальцы начали дрожать, он сжал их в кулак, медленно, чтобы не разбудить её скрипом суставов. Но он знал: это только начало.

Ломка возвращалась.

Прошло почти две недели с тех пор, как Кирьян вытащил его из ямы. Две недели без «пыли», дешёвого синтетического дерьма, которым его кололи каждые два дня, чтобы держать управляемым. Организм, ослабленный ранами и недоеданием, держался дольше, чем он ожидал. Но теперь ресурсы иссякли. Тело требовало дозу. Кричало о ней каждой клеткой.

Первая волна была мягкой, так, предупредительный выстрел. Он пересидел её на стуле, стиснув зубы. Эля спала. Он не хотел будить её. Не хотел, чтобы она видела.

Но вторая волна накрыла его через двадцать минут.

Он понял, что не удержит её. Не в этот раз. Мышцы начали сокращаться сами собой, сначала мелко, потом всё сильнее. Спину выгнуло дугой. Челюсть, и без того искалеченная, забилась в дробь, и он прикусил край губы, чтобы не застонать. Кровь, солёная, горячая, потекла по подбородку.

И тогда Эля проснулась.

Не от звука, он не издал ни звука. От тишины. От того, что тишина вдруг стала неправильной, напряжённой, звенящей, полной чего-то страшного. Она открыла глаза и увидела его: он сидел на полу у стены, сжимая голову руками, и всё его тело сотрясалось, как в эпилептическом припадке.

— Герман!

Она скатилась с кровати, упала на колени рядом с ним.

— Что с тобой? Что происходит?!

— Ломка, — выдавил он сквозь зубы. — Уйди.

— Нет.

— Уйди! Я не контролирую...