Страница 3 из 69
— Вот эта колотая, — продолжал Мика, обрабатывая дыру под ребром. — Узкая. Длинная. Кажется, стилет или заточенная отвёртка. Повезло, что не задели лёгкое. Или печень. Или вообще всё, что у людей находится под рёбрами, — он поднял взгляд на Германа. — Тебя что, правда коллекционировали?
Герман молчал.
— Он не разговаривает с незнакомыми, — усмехнулся Кирьян.
— Я ему не незнакомый. Я ему швея, — Мика ловко затянул очередной шов. — Мы уже практически родственники.
Он перешёл к ожогам на шее. Замер.
— А вот это у нас что? От чего?
— Ошейник, — коротко ответил Кирьян. — Электрический. Его били током, когда он не подчинялся.
Мика медленно выдохнул. Поправил очки.
— Ладно. Ожоги электрические, четвёртой степени. Кожа отслаивается, есть некротические участки. Нужно вычистить, иначе будет сепсис, — он поднял глаза на Кирьяна. — У нас есть обезболивающее?
— Нет. Всё, что было, ушло на прошлую операцию.
— Отлично. Просто замечательно, — Мика повернулся к Герману. — Слушай, Цербер. Сейчас будет очень больно. Мне придётся срезать мёртвую ткань с твоей шеи. Без анестезии. Ты можешь кричать. Или материться. Или ударить меня, но тогда Кирьян тебя вырубит, и мы продолжим, когда ты очнёшься. Ты понял?
Герман перевёл взгляд со стены на Мику. Впервые за всё время. Глаза у него были тёмные, почти чёрные.
— Делай, — сказал он.
Мика кивнул. Достал скальпель.
— Кирьян, держи его за плечи.
Кирьян подошёл, встал за спиной Германа. Положил руки ему на плечи.
— Я держу.
Мика сделал первый надрез.
Герман не дёрнулся. Не закричал. Его тело осталось неподвижным, как камень. Только дыхание стало чуть глубже, и на висках выступили капли пота.
Следующие полчаса прошли в тишине. Мика обрабатывал рану за раной, двигаясь ниже, к плечам, к груди, к животу. Кирьян стоял за спиной Германа, не убирая рук с его плеч. Один раз у Мики дрогнула рука, иголка вошла глубже, чем нужно. Герман издал низкий, горловой звук. Почти звериный.
— Прости. Я…
— Продолжай.
Наконец Мика отложил инструменты. Стянул перчатки, те были в крови, в антисептике, в нитях. Вытер пот со лба.
— Всё. Двадцать три шва. Четырнадцать обработанных ожогов. Три вычищенных некротических участка. И один вопрос.
— Какой? — спросил Кирьян.
— Как ты до сих пор жив? — Мика посмотрел на Германа. — Серьёзно. У тебя должно было быть заражение крови ещё месяц назад. А ты сидишь. Дышишь. Это физически невозможно.
Герман перевёл взгляд на Мику. Молчал.
— Ладно, — Мика вздохнул. — Можешь не отвечать. Я сам придумаю теорию. Например, что ты не человек, а ходячий эксперимент по скрещиванию человека с танком.
Кирьян хмыкнул. Подошёл к столу, взял стакан воды, протянул Герману.
— Пей.
Герман взял стакан. Рука дрожала, пальцы, привыкшие к оружию, сейчас не слушались. Он поднёс стакан к губам, сделал глоток. Глотать было больно, ожоги на шее отдавались тупой болью при каждом движении кадыка. Но он пил. Медленно. Упрямо.
— Сколько у нас времени? — спросил он.
Кирьян переглянулся с Микой.
— Неделя. Может, две. Если затянем, её могут не довезти до больницы.
Герман закрыл глаза. За веками прошли картинки: Эля у окна. Эля у алтаря. Эля с пустыми глазами. Слова Кирьяна, тяжёлые, как приговор: «Она почти не говорит. Не плачет. Просто сидит у окна».
Он открыл глаза.
— Я понял.
Кирьян кивнул. Закурил. Дым поднялся к потолку.
— Завтра начнём подготовку. У нас есть план особняка, расписание охраны, Марта на связи. Но есть проблема.
— Какая?
— Ты. Твоё состояние. Ты не боец сейчас. Ты пациент. Если ломка накроет в самый неподходящий момент, мы все трупы.
— Не накроет.
— Ты не можешь этого гарантировать.
Герман помолчал. Потом:
— Могу.
Кирьян вгляделся в его лицо. В шрамы, в перекошенную челюсть, в тёмные глаза, в которых больше не было пустоты. Теперь в них была цель.
— Ладно. Тогда спать. У тебя был долгий день.
Герман поднялся с дивана. Медленно, тело слушалось плохо, швы натянулись. Он выпрямился во весь рост. Посмотрел на Мику.
— Спасибо, — сказал он.
Слово вышло корявым. Невнятным. Челюсть болела, губы не слушались. Но это было первое «спасибо», которое Герман произнёс за много лет.
Мика улыбнулся.
— О! Прогресс! Кирьян, ты слышал? Он сказал «спасибо»!
— Я слышал, — донеслось из кухни. — Не ори.
Герман пошёл в дальнюю комнату. Шаги у него были тяжёлыми, половицы скрипели под его весом. Он открыл дверь, вошёл внутрь. Маленькая комната. Диван у стены, накрытый старым пледом. Стол с облупившимся лаком. Окно, задёрнутое плотной шторой. Пахло пылью и старыми книгами. Но по сравнению с ямой это был дворец.
Он сел на диван. Тот прогнулся, пружины скрипнули. Не лёг, просто сидел, глядя в тёмный угол.
Три месяца. Три месяца он дрался, выживал, ждал. Повторял её имя, сначала вслух, потом про себя, потом просто на выдохе, как молитву.
Теперь он здесь. С двадцатью тремя швами. С ожогами на шее. С ломкой, которая накатывает волнами. Но он здесь. А она где-то там, за дождём, за стенами особняка с белыми колоннами. Сидит у окна и не знает, что Цербер вернулся.
Он лёг. Закрыл глаза. Сон пришёл сразу, тяжёлый, без сновидений.
_____
Ночь в цокольной квартире наконец затихла.
Мика вошёл на кухню бесшумно. Сел напротив Кирьяна, подтянул под себя ногу, обхватил колено руками. Без очков он выглядел моложе и беззащитнее.
— Спит? — спросил Кирьян.
— Спит. Или в коме. Я не стал проверять.
— Правильно.
Мика потянулся через стол, взял кружку Кирьяна, отхлебнул. Поморщился.
— Холодный.
— Я и не предлагал.
— Ты вообще редко предлагаешь. Ты ставишь перед фактом, — Мика поставил кружку обратно. Помолчал. Потом: — Ты знал, что он в таком состоянии?
— Догадывался.
— Догадывался, — Мика покачал головой. — Человек выглядит так, будто его три месяца пропускали через мясорубку. Нет, не так. Будто его засунули в мясорубку, а мясорубка сломалась, потому что он оказался крепче. И ты говоришь «догадывался».
— Я знал, что его били. Знал, что держали на «пыли». Знал, что травили собаками, — Кирьян стряхнул пепел в переполненную пепельницу. — Я не знал, что так долго. Думал, месяц. Может, два. Но не три.
— Три месяца в бойцовской яме, — Мика потёр переносицу. — Я вообще не понимаю, как он жив.
— Он Цербер.
— Ты говоришь это так, будто это что-то объясняет.