Синдром отмены

Перед тем, как захлопнуть дверь, он в последний раз посмотрел на дом. На окна цокольного этажа. На мигающий фонарь на углу. На лужи, в которых отражалось светлеющее небо.

Он не знал, вернётся ли сюда. Не знал, увидит ли этот фонарь снова. Но он знал другое: там, в восточном крыле особняка Романовых, у окна сидит девушка, которая ждёт его. И он идёт за ней.

— Поехали, — сказал он.

Машина тронулась. Рассвет остался позади. Впереди был особняк. Впереди была Эля. Впереди был бой.

И Герман был готов.

Глава 9. Дом Романовых

Ночь.

Особняк Романовых спал, или делал вид, что спал. Его окна были темны, только в западном крыле, где располагалась охрана, горели два тусклых прямоугольника. Остальное, чёрный камень, чёрные стёкла, чёрная тишина. Особняк стоял на холме, как зверь, притаившийся перед броском: старый, массивный, уверенный в своей неуязвимости. Три метра каменной ограды. Сигнальные растяжки поверху. Камеры через каждые пятнадцать метров. Датчики движения, вписанные в ландшафт так, чтобы их не было видно с дороги. Всё это стоило десятки миллионов и обслуживалось лучшей охранной фирмой города. Особняк не боялся гостей. Гости боялись особняка.

Ровно в два часа сорок семь минут трое в чёрном вышли из машины за два квартала от ограды.

Мика шёл первым, не потому, что был смелее, а потому, что ему нужно было добраться до распределительного щитка раньше, чем охрана заметит движение на внешнем периметре. Он двигался странной, дёрганой походкой, не крадучись, а как человек, который боится наступить на мину, но при этом точно знает, где эти мины лежат. За его спиной, на рюкзаке, висел ноутбук в ударопрочном корпусе. В руках сумка с инструментами. В нагрудном кармане сканер частот, который тихо попискивал, нащупывая сигналы камер.

Кирьян шёл вторым. Он держал дистанцию, ровно десять шагов, не больше, не меньше. Если Мику заметят, у него будет десять секунд, чтобы среагировать. Он знал, что не успеет. Знал, что если начнётся стрельба, Мика погибнет первым, у него даже бронежилета нет. Но он всё равно шёл. Потому что других вариантов не было. И потому что Мика, несмотря на все свои страхи, ни разу не предложил остаться в машине.

Герман замыкал цепочку. Он двигался совершенно бесшумно, не потому, что старался, а потому, что не умел иначе. Его учили этому с детства: нога ставится на носок, потом на внешнее ребро, потом на всю стопу, вес переносится плавно, без рывков. Ты не идёшь, ты перетекаешь. Как вода. Как тень. Как смерть, которая ещё не представилась.

На нём была чёрная водолазка, та самая, без маркировок, без опознавательных знаков. Нож на бедре, матовый, не отсвечивающий. В нагрудном кармане фотография Эли. И ещё старая флэшка, которую Мика сунул ему перед выходом. «На всякий случай. Если доберёшься до серверной, воткни в любой USB-порт. Я удалённо снесу их базы». Герман взял. Флэшка лежала в кармане вместе с фотографией.

Они подошли к ограде в том самом месте, которое Мика вычислил неделю назад: западный угол, где старая липа нависала ветками над стеной. Проволока там была сорвана ветром и до сих пор не починена. Охрана то ли не заметила, то ли забила, Мика ставил на второе. За три недели наблюдения он выучил их привычки до мелочей: ночная смена ленива, они пьют чай в три, курят в три двадцать, обходят периметр в четыре. В три ночи у них пересменка, пятнадцать минут, когда один пост пустует, а второй смотрит в другую сторону.

Мика опустился на корточки у распределительного щитка, спрятанного в кустах у основания ограды. Внешний щиток, старый, ржавый, но действующий. Через него шло питание на камеры восточного периметра. Если отключить камеры напрямую, система поднимет тревогу. Если закоротить, тоже. Но если подать на них чистый сигнал...

Мика открыл сумку. Достал портативный генератор сигнала, маленькую коробочку размером с пачку сигарет, которую он спаял сам за последние три дня. Подсоединил к щитку. Запустил. На экране ноутбука побежали строки кода.

— Камера четыре, — прошептал он в рацию. — Есть рябь. Камера семь, есть рябь. Внутренний коридор, чисто. Периметр глух. У вас одиннадцать минут, парни. Я сказал «пятнадцать», но четыре я потратил, пока вы шли. Так что поторопитесь.

— Принято, — ответил Кирьян.

Герман ничего не ответил. Он уже перелезал через ограду.

Липа была старой и надёжной. Её кора, мокрая от дождя, холодила ладони, но ветви держали крепко. Герман забрался на нижнюю ветку одним движением, подтянулся, перемахнул, замер. Прислушался. Внизу, в саду, было тихо. Где-то далеко, у ворот, горел фонарь, его свет рассеивался в тумане, не доставая до восточного крыла. Отлично. Значит, слепое пятно работает.

Он перелез на другую сторону ствола, туда, где ветки нависали над стеной. Внизу был газон, мокрый, мягкий, хорошо. Приземление будет бесшумным. Он спрыгнул, сгруппировавшись, ушёл в перекат, замер на корточках. Прислушался снова. Тишина.

— Я внутри, — сказал он в рацию.

— Вижу тебя, — ответил Мика. — Вернее, не вижу, и это хорошо. Камеры гоняют пустой кадр. Датчики движения спят. У тебя десять минут, Герман. Десять.

Герман двинулся через сад.

Это был старый сад, не декоративный парк, а настоящий, с вековыми деревьями, с заросшими дорожками, с запахом мокрой коры и прелой листвы. Александр не ухаживал за ним, сад достался ему от отца, а отец любил это место. Говорили, что старый Романов сам сажал яблони в западной части сада. Теперь яблони разрослись, одичали, и их ветви царапали небо, как пальцы нищего.

Герман двигался от дерева к дереву, короткими перебежками, замирая после каждой. Он не думал. Он действовал. Его тело помнило то, чему его учили, лучше, чем его разум помнил своё имя. Угол обзора камеры. Мёртвая зона. Время реакции охраны. Всё это было вшито в него на уровне рефлексов, так же, как дыхание или сердцебиение.

Восточное крыло выросло перед ним внезапно, тёмная громада, отделившаяся от ночного неба. Третье окно от угла. Второй этаж. Там, за стеклом, была она. Он знал это. Не умом, чем-то другим, что глубже ума. Чем-то, что не требовало доказательств.

Он подошёл к стене. Нашёл решётку, кованую, декоративную, с выступами для вьющихся растений. Мика был прав: она выдержит. Старое железо, ручная работа, ковали на совесть ещё при старом хозяине. Герман ухватился за нижний выступ, подтянулся. Решётка скрипнула, тихо, но в ночной тишине этот звук показался оглушительным. Он замер. Сосчитал до десяти. Тишина.

Полез дальше.

В комнате было темно.