Синдром отмены

— Нет, — твёрдо сказала Марта. — Это не правила. Это Александр. Его отец такого не позволял. У него были свои грехи, убийства, подкупы, рейдерские захваты. Но женщин он не трогал. Говорил: «Для этого есть бордели. А дом, это дом».

— И что случилось?

— Он умер. Сердце. В шестьдесят четыре года. Александру было двадцать пять. Он пришёл к власти, и дом изменился. Сразу. Как будто сняли амулет, который его защищал.

Марта встала, подошла к окну. По стеклу стекали капли.

— Я могла уйти. Многие ушли тогда. Но я осталась. Потому что этот дом мой. Не его. Мой. Я вырастила его стены. Я помню их молодыми. И я не отдам их ему.

Она повернулась к Эле.

— Именно поэтому я помогаю тебе. Не только из жалости. Я хочу, чтобы он проиграл. Хочу, чтобы его победили, не деньгами, не оружием, не властью. А любовью. Тем, чего у него никогда не было и не будет.

Эля смотрела на неё и чувствовала, как внутри, под слоем страха и боли, что-то медленно разгорается. Маленький уголёк. Едва тёплый. Но живой.

_____

Вечером того же дня случилось ещё одно событие. Важное.

Марта мыла посуду на кухне, когда услышала обрывок разговора в коридоре. Двое охранников, новенькие, из тех, что приехали три дня назад. Она не видела их лиц, только слышала голоса через приоткрытую дверь.

— ...говорят, он реально цербер. Из тех, кого натаскивали на убийство с детства. Если сунется, будет мясо.

— Да не сунется он. Сдох в яме. Кому ты веришь больше, байкам прислуги или собственным глазам?

— А если нет?

Пауза. Потом второй голос, тише:

— Тогда мы его встретим. По полной программе.

Они ушли, а Марта осталась стоять у раковины, сжимая в руках мокрую тарелку. Руки дрожали, впервые за долгое время. Она не боялась за себя. Она боялась за него. За них обоих. За девочку наверху и за мужчину без лица, который шёл через темноту к этому дому.

Она снова села за «радейку». Эфир молчал.

Но на этот раз Марта не просто слушала. Она передала. Короткий сигнал, ответный пакет на той же частоте. Старая кодировка. Два слова. «Она жива».

Она не знала, дойдёт ли. Не знала, услышит ли кто-то. Но она сделала, что могла.

Потому что огонь, даже если его топчут, не гаснет. Он ждёт.

И Марта умела ждать, как никто другой.

_____

Эля сидела на кровати в темноте, сумерки за окном окончательно сгустились в ночь, а свет она включать боялась: Александр мог увидеть из сада и прийти. Он всегда приходил, когда она меньше всего ждала.

Она сжимала в руке распечатку. «Цербер в пути». Буквы расплывались перед глазами.

Она думала о Германе. О том, что он жив. О том, что он идёт. О том, что где-то там, за пределами этого каменного мешка, кто-то помнит о ней. Кто-то хочет её вернуть.

И ещё она думала о Марте. О её синяке. О её словах. О том, что эта старая женщина рискнула жизнью ради неё, чужой, сломленной, никому не нужной девчонки, которую продал собственный дядя.

И впервые за три месяца Эля почувствовала что-то кроме страха и боли.

Она почувствовала благодарность. И гнев.

Гнев был тихим. Он не клокотал. Не взрывался. Он рос, медленно, как подземный огонь, как угли под слоем золы, как обещание, данное самой себе.

Она встала. Подошла к шкафу. Достала из-под груды шёлковых платьев, которые Александр заставил её носить, простые тёмные брюки. Свитер. Кроссовки, те, в которых она пришла сюда три месяца назад. Единственная вещь, которую Александр не выбросил, потому что не счёл достойной внимания.

Она сложила их на дно шкафа. Сверху распечатку. Туда же маленький кухонный нож, который Марта пронесла две недели назад. «На всякий случай», сказала тогда. Эля тогда не поняла, зачем ей нож. Теперь понимала.

Она закрыла шкаф. Легла в кровать. Уставилась в потолок.

За окном шумел ветер. Где-то внизу, в гостиной, играла музыка, Александр развлекал гостей. Её не позвали. Сегодня не позвали. Сегодня она была не нужна.

И в этом была свобода. Маленькая. Хрупкая. Но свобода.

Она закрыла глаза. И впервые за три месяца уснула не от изнеможения, а от облегчения. Потому что теперь она знала: он жив. Он идёт. И ей есть ради чего дожить до рассвета.

Глава 7. Взлом

Вторую ночь Мика почти не спал.

Это была не та бессонница, от которой тупеешь и теряешь нить. Это была боевая бессонница, на кофеине, стимуляторах и чистом адреналине, когда мозг работает быстрее, чем пальцы, а пальцы уже третий час колотят по клавиатуре с отдачей в запястья. Мика сидел за столом в цокольной комнате, той самой, которую Кирьян превратил в операционный центр на время подготовки. Три монитора, два ноутбука, системный блок, собранный из того, что удалось достать, и паутина проводов, в которой сам чёрт бы ногу сломал. Но Мика в этой паутине ориентировался, как паук в собственной сети. Каждый провод был на своём месте. Каждый светодиод горел нужным цветом. На центральном мониторе разворачивалась схема особняка Романовых, трёхмерная модель, собранная из десятков источников: спутниковые снимки, планы застройки, перехваченные данные с серверов охранной фирмы.

Кирьян стоял у него за плечом, молча, неподвижно, как статуя. Только иногда протягивал кружку с кофе. Мика брал, отхлёбывал, не глядя, и ставил обратно. Кофе был чёрным, горьким и уже третьим за эту ночь.

Герман сидел на стуле у стены. Он не двигался. Не задавал вопросов. Просто смотрел на экран и запоминал каждую линию. Не анализировал. Не оценивал. Запоминал. Так, как его учили: карта местности должна отпечататься в голове до последней детали, чтобы даже в полной темноте, даже с закрытыми глазами, ты знал, где стена, где дверь, где враг. Он смотрел на схему, и его палец медленно двигался вдоль восточного крыла, от ограды сада к окну второго этажа. Туда и обратно. Туда и обратно.

— Вот, — сказал Мика, и его голос сорвался с шёпота на нормальную громкость. — Готово.

Он развернул монитор так, чтобы было видно всем.

— Смотрите. Это восточное крыло. Вот здесь спальня. Второй этаж, третье окно от угла. Охрана сменяется в три ночи. Не в три ровно, в три ноль-две. Я сверил логи за последние две недели: у них всегда двухминутная задержка. Ночная смена приходит без двух минут, дневная уходит в ноль-ноль. Это даёт нам пятнадцатиминутное окно.

— Почему пятнадцать? — спросил Кирьян.

— Потому что в это время у них пересменка, и одна камера глючит.

— Глючит?