Чужъ

Первого зарубил с размаху — лезвие вошло в шею, голова запрокинулась. Второго по спине. Тот упал, не успев повернуться. Третьего — в грудь. Хруст рёбер. Тело рухнуло в пыль.

— Всех убью вас! Выродки!

Ещё двое бросились бежать. Он догнал женщину — удар в спину. Она упала. Мужик попытался прикрыть её собой. Иван махнул мечом и срезал ему руку. Мужик заорал. Иван заколол его. Схватил третьего за шею. Замахнулся.

Я поймал его за локоть. Оттянул назад. Он обернулся. Лицо белое, глаза бешеные. Из прокушенной губы текла кровь. Ноздри раздувались. Брови сведены. Зубы оскалены.

— Хватит.

— Пошёл прочь, урод! — Он махнул рукой. Лезвие чиркнуло по моим пластинам на груди. Я успел оскочить.

— Они не заслужили это.

— Кто будет решать, заслужили или нет?! Ты?! Видишь в них родственную душу?

Он ударил в шею. Вложил весь вес. Я отвёл удар серпом. Сталь зазвенела. Искры брызнули на камень. Он нажал. Я выкрутил лезвие, толкнул его плечом. Он отшатнулся, но удержался.

Мы кружили между домами. Узкая улица. Косые тени. Пыль под ногами. Иван рубил сверху, сбоку, снизу. Я уклонялся, отводил, отскакивал. Удары сыпались, как град. Я поймал его запястье, ударил коленом в бедро. Он захрипел, не упал. Толкнул меня в стену. Пластины лязгнули. Из груди вышибло воздух. Я махнул серпом — он отбил древком. Наши лица в двух пальцах. Дыхание — вперемешку. Пот, пыль, кровь.

Он ударил ногой. Я отступил. Он снова. Я поймал его за ворот, рванул на себя. Мы сцепились. Покатились по камню. Меч выпал. Серп выпал. Стук, лязг. Мы остановились у деревянной стены. Пыль оседала на лицах.

Иван забрался сверху. Коленями придавил мои руки к земле. Ладони сомкнулись на горле. Пальцы — жёсткие, ледяные. Он давил, не моргая, глаза выкатились. Смотрел мне в глаза.

Я не мог вдохнуть. Вены на висках вздулись. Перед глазами — красные круги. Он наклонился ниже. Пальцы впились под кадык. Горло трещало. Я слышал его дыхание через сцепленные зубы.

Нащупал его мизинец. Отжал в сторону. Рывок. Хруст. Кость сломалась, как сухая ветка. Иван закричал. Хватка ослабла. Я сбросил его. Нащупал камень. Ударил в висок. Он рухнул набок и тут же встал.

Подобрал свой меч. Указал остриём в мою сторону. Рука дрожала, но лезвие не опускалось.

— Это ничего не изменит. — Я поднялся.

Серп лежал у ног Ивана. Он пнул его. Тот отлетел в сторону и звякнул о камень. Я бросил взгляд на дверной проем, дверь выломана.

— Изменит. — Он сжал меч двумя руками. Шаг. Размашистый удар.

Я пригнулся. Пропустил лезвие над головой. Врезался в его ноги. Руками поджал его под колени. Поднял на плечо. Он развернулся в воздухе, выгнулся. Остриё коснулось моей шеи. Кожа лопнула. Горячее потекло за ворот.

У дверного проёма торчал деревянный осколок. Я упал вместе с ним. Всей массой — на него. Глухой удар. Затылок Ивана насадился на осколок. Лицо его смотрело в красное небо. Меч выпал из рук, а пальцы не спеша разжались.

Он лежал на камне. Лицо молодое, светлое, в застывшей пыли. Волосы цвета солнца, в крови. Рот приоткрыт. На виске багровая рана.

— Сударь! Вы нас защитили! — Голос старика. Я повернулся. Он шёл ко мне, держал на руках мёртвую супругу. Руки колыхались с каждым шагом. Деревянные ноги стучали по камню.

Я встал. Размял шею. Хрустнуло. Опустился к земле. Из красной пыли подобрал серп. Пластины на груди были исцарапаны. Я протёр лезвие пальцами, от пяты к острию. Они потемнело.

— Вы не ранены? — спросил один из толпы. Они окружали меня со всех сторон.

— Нет.

Я посмотрел на колодец. Мара сидела на краю. Плечи чуть приподняты. Голова вжата. Босые ноги поочерёдно перебирали воздух — одна вверх, другая вниз. Белое платье лежало на чёрном срубе.

Обвёл толпу глазами. Уроды стояли. Не шевелились. Смотрели в ответ — косые глаза, разные лица, головы, руки, ноги.

Пошёл к колодцу. Они расступались. Позади кто-то плакал. Кто-то сидел у мёртвого тела и гладил его по голове. Кого-то волокли по земле, как мешок.

— Я верно поступил? — спросил я Мару.

— У тебя был выбор? — Она наклонила голову набок.

— Не было.

— У тебя сомнения? — Прищурила глаза.

Я погладил свои ладони.

— Может, я ещё не отошёл от нитей Кощея.

Мара встала. Зашла мне за спину. Подняла доспех. Ткань заскрипела.

— У тебя позвоночник видно.

— Паук плохо залатал.

— Вроде не кровит.

— Это хорошо.

Она села на край колодца. Качнулась назад. И ушла вниз. Белое платье мелькнуло и исчезло в темноте.

Я сел на край. Осмотрел дворец. Острые шпили, чёрный камень, красные прожилки. Толпа уродов внизу маленькая толпа, серая, неподвижная. Тела Ивана и Василисы лишь два пятна. Дым над крышами. Алый свет без теней. Город стоял, как мёртвый улей.

Опустился в колодец. Холодная вода обжала лицо, грудь, ноги. Давление в ушах. Потом — рывок вверх. Свет.

Вынырнул в лесу. Утренний, свежий, влажный воздух ударил в лицо, пахло мокрой хвоей и грибами. Солнце било сквозь деревья, слепило. Я зажмурился. Лёгкие обожгло. Я выбрался на берег. Одежда и тело сухие. С деревьев капали недавние капли дождя, а птицы орали. Мир был зелёный.

Мара сидела рядом на траве, под берёзой. Развязанный узелок Зори лежал перед ней. Холстина расправлена, как скатерть. Внутри — хлеб, вяленое мясо, сушёные яблоки. Мазь от ран в глиняной плошке. Бинты чистые, свёрнутые. Соль в тряпице.

— Ты забыл его здесь. — Она смотрела на меня. Платье её было сухое, ни капли не налипло.

Я сел рядом. Трава была мокрая. Солнце падало сквозь листву.

Взял хлеб, отломил. Корочка хрустнула. Мякоть была мягкая, тёплая от солнца. Вкус ржаной, с кислинкой. Жевал не спеша.

Потом мясо. Вяленое, тёмное. Жёсткое. Соль выступила на языке, мясо пахло дымом. Я отрывал зубами, оно жгло губы. Хотелось ещё.

Сушёное яблоко. Сморщенное, липкое. Сладкое, с терпкостью. Откусил — оно прилипло к зубам. Вкус был яркий, солнечный. Я закрыл глаза на миг.

Мара взяла мазь. Села позади. Стянула с меня одежду. Пластины легли на траву. Рубаха сошла с плеч. Прохладный воздух коснулся спины.

Она нанесла мазь на пальцы и втирала. Пальцы были прохладные, тонкие. Мазь пахла волчеягодником — терпко, остро. Кожу сначала защипало, потом пошло тепло. Оно разливалось по спине, по лопаткам, по позвоночнику. Пальцы Мары ходили кругами, вдавливали мазь в свежую рану. Я чувствовал каждое прикосновение. Каждую трещинку кожи. Боль от ран отступала. Оставалось тепло. Её дыхание — у затылка.

— Куда дальше? — Голос её мягкий, у самого уха.