Чужъ

Дорога шла через луг. Трава высокая, по грудь коню. Ветер ходил по ней волнами — серебрил, гнул к земле.

— Мара.

— Да.

— Ты… хорошо пахнешь.

Она прижалась крепче. Голову повернула набок. Белые волосы скользнули по моему плечу.

— Неужели ты заметил. Я рада.

— Почему?

— Потому что я так пахну для тебя.

— Это ложь.

— Ты не веришь мне? Это потому что твоя сестра говорит плохо обо мне.

— Она боится, что ты со мной рядом, потому что ждёшь, когда я верну душу. Чтобы забрать её себе.

— Все души принадлежат мне. И твоя тоже, — ответила она.

— Значит, Зоря права.

— Права. Но это не значит, что мне не нравится быть рядом с тобой.

Конь ступил на околицу. Я натянул повод. Остановились.

Березно лежало в низине, у ручья. Избы рубленые, конопаченные, крытые тёсом. У каждой — огород: гряды ровные, капуста завилась в кочаны, репа налилась, ботва зелёная, густая. Плетни прямые, подпёртые свежими кольями. У колодца — ведро на цепи смазанной. Ворота на кованых петлях.

Люди занимались делами. Мужик у кузни точил косу — камень ходил по лезвию, искры брызгали в траву. Рядом подмастерье раздувал меха. Баба несла корзину с бельём к ручью, другая тут же полоскала, закатав рукава по локоть. Дети играли у плетня — двое мальчишек гоняли обруч палкой, девчонка сидела на корточках, лепила из глины. Старик на лавке плёл корзину, пальцы ловкие, быстрые. Собака лежала у его ног, выкусывала блох.

Пахло свежим хлебом, крапивой. Где-то мычала корова. Где-то стучал топор.

— Мирно тут, — сказала Мара. Голос над ухом, тихий.

— Ты знаешь, что творится в этом месте? — спросил я её.

— У Зори спроси.

— Значит, не знаешь?

— Знаю. Умирают тут. От мала до велика.

— Почему?

— Иногда правда кажется страшнее лжи, а чистота перед собой в могилу сводит. — Она поцеловала меня в щёку. Губы холодные, мягкие. Прижалась. Нос уткнулся мне в лицо — прохладный, гладкий. Пахнуло таволгой. Медовое тепло, горький стебель, речная свежесть. И тишина.

Мары не стало. Конь переступил с ноги на ногу. Повод качнулся в моей руке. Ветер шевелил гриву. На плече остывал влажный след от её щеки.

Я тронул повод. Конь пошёл шагом по улице. Копыта стучали по утоптанной глине. Люди оборачивались. Баба с корзиной застыла, проводила взглядом. Мужик у кузни опустил косу. Дети перестали играть — смотрели молча, прижавшись к плетню.

Дом старосты стоял на взгорке. Отличался от прочих — выше, крепче. Рублен в два жилья. Окна в свинцовых переплётах, стёкла мутные, но целые. Крыльцо высокое, с точёными балясинами. Над дверью — подкова, прибитая концами вверх. Рядом — пучок зверобоя, свежий, ещё зелёный.

Я спешился. Бросил повод на коновязь. Поднялся на крыльцо. Дверь приоткрыта.

Изнутри — голос. Родной, женский.

— …надо кору дубовую, сушёную. И мёд. И чистое полотно. Я сама приготовлю, ты только принеси.