Чужъ

Шли долго. Кочки становились реже. Впереди уже поднимался холм — тёмный, заросший осокой. На верхушке дом.

— Оно это? — спросил Секач. — Выглядит…

Дом стоял на холме. Огромный, рубленый из цельных брёвен — каждое в три обхвата. Но рубленый криво. Углы не сходились — где торчали концы, где зияли щели в локоть шириной, заткнутые мхом и тряпьём. Крыша высокая, двускатная, но один скат длиннее другого, и конёк заваливался вбок, будто дом хотел сползти с холма и замер на полпути.

Окна — разного размера. Одно крошечное, под самой крышей, как бойница. Другое — широкое, в половину стены, забранное не стеклом — бычьим пузырём, мутным, в подтёках. Третье — дыра, заткнутая досками крест-накрест.

Дверь. Входная. В два человеческих роста, сбитая из плах, грубо, без петель — просто приставлена к проёму. На ней — царапины. Глубокие, длинные, в пять полос. Будто кто-то скрёбся с той стороны.

Забор вокруг дома. Колья вбиты в землю — не в ряд, а как попало. Одни торчат прямо, другие под углом, третьи вкопаны верхушками вниз. На кольях — черепа. Звериные. Волчьи, медвежьи, лосиные. И человеческие. Выбеленные солнцем, с пустыми глазницами. Ветер дунул — один череп качнулся, стукнул о соседний. Глухо, как колокол.

— С черепами это он у меня подсмотрел, — сказал кот.

— Большой. Но это какая-то кривая хижина, — добавил Горислав.

— Ты дорогу запомнил? — спросил Секач.

— Да. Надо дальше по болотам идти. — Десятник глянул на кота. — Но без него через болото не перейти. Придётся с собой брать.

Я подошёл ближе. На пять шагов. Остановился.

Под ногами — следы. Огромные, в пол-аршина длиной. Босые. Пальцы вдавлены глубоко, пятка продавила глину до камня. Свежие. Утренние.

Взгляд поднял. Вокруг дома — подобие жизни. У стены — колода для рубки мяса. Вместо топора — огромный камень, примотанный жилами к оглобле. Рядом — туша. Шкура снята, растянута на кольях — сохла. Размером с телёнка, но форма — человечья.

Чуть дальше — очаг. Сложен из булыжников, неумело, с провалом в середине. Над ним — вертел. На вертеле — птица. Громадная, общипанная наполовину, обгорелая. Не ворона. Не гусь. Размером с орла, но клюв — как у баклана.

— Лукьян. Мы своё дело сделали. Уходим, — сказал Горислав.

— Да. Возвращаемся.

— А с хозяином знакомиться не будете? — спросил кот. И вдруг завизжал: — Илюша-а-а-а!!!

Птицы с деревьев сорвались. Мы замерли.

— Илюша-а-а-а!!! — рвал он глотку.

Я схватил серп, пошёл к нему. Замахнулся. Кот извернулся, пролез под ноги Секача, верёвка натянулась, опрокинула дружинника. Рванул в сторону, потащил Секача за собой по земле.

— Держи эту тварь! — тянул его назад Секач.

Над головой просвистел ветер. Гнилое, сухое бревно — в три человеческих роста — пролетело над нами. Врезалось в сосны, срубило верхушки. Щепки брызнули. Бревно ушло в чащу, ломая деревья. Только корни колючие торчали.