Чужъ

— Сижу ночью у неё, плачу. А на стене зеркальце висело — маленькое, мутное, от мамки ещё осталось. Глянул в него — а там не я. Там я сижу в доме богатом, едой завален. Стол ломится. Деревня вокруг цветёт, люди мне кланяются, любят меня. И голос из зеркала: «Отдай дочь. Я сделаю тебя богатым. Деревню твоей. Никто голодать не будет». Я согласился. С отчаяния. Дочь умерла к утру.

В подвале тихо, только дыхание Милавы да капли дождя где-то наверху.

— А потом дела пошли. Сперва купец забрёл, заплатил щедро. Потом гончары пришли, кузнецы — деревня поднялась. Я богатеть стал. Дома отстроил. Жить стали хорошо. Все вокруг голодали — а мы нет. Торговцы сами шли, богачи заезжали. Только уехать я не мог. Пробовал — ноги отнялись. Отрезали. Лихо не пускает. Пока я тут — деревня живёт. Уйду — всё рухнет. Так и сижу. Двадцать лет. С деревянными ногами. С зеркалами по всей деревне.

— Оно тебе сказало окна повсюду поставить и зеркала?

— Да.

— Раз всё хорошо, то зачем тебе избавляться от него?

— Ты посмотри. — Добромир ухмыльнулся, задрал халат выше колен. Деревяшки стукнули о доски. — Это же не только я такой. Всем, кто хоть раз пытался уйти из деревни, ноги отрезали. И руки. Сколько уже сгубилось людей. А новые приходят — им нравится тут. Сытно, тепло, работа есть. Женятся, детей рожают. А как только за околицу шаг — всё. Убежать пытались. Наши, деревенские, в лесу находили их. Без рук. Без ног. Лихо не отпускает. Никого. Как только решил остаться здесь, всё.

— Что ему с этого?

— Почем знать мне. Говорит, уговор такой был. Вот и живи…

— Почему попадали все, когда тварь явила себя?

— Страх. — Добромир потёр лицо ладонями. — Ударяет в ноги, в руки. Падаем и двигаться не можем. Дезертиры приходили однажды, хотели разжиться. Попадали все. Тварь выбежала, затоптала всех. Пятеро с ума сошли, наши. Другие, кто бежать пытался, — в лесу остались. Не убежали. — Он поднял голову, посмотрел на меня. — Но ты стоял.

— Стоял.

— Значит, и убить его можешь?

— Кто знает. Если оно раньше не убьёт меня. — Я оперся о стену. Потрогал перевязанные рёбра. Боль стрельнула в бок. Скривился чуть. — Лихо — это не чудище. Это не бес. Это судьба. Которую человек сам навлекает на себя. И она не радует.

— Судьба, значит… верно сказано… — Добромир опустил глаза. — У нас нет голода. Болезней. Тишь и спокойствие. Да вот только…

— Да уж.

Я прикрыл глаза. Дышал мелко, осторожно. Земляная стена холодила затылок. Милава сидела в углу, обхватив колени.

— Тварь бьёт телом, парализует страхом, а тело можно порезать. Пытается затоптать, но долго вне отражений находиться не может, — я почесал бороду. — Да и зубы такие, что череп расколют.

Милава взялась за голову, закачалась из стороны в сторону.

— Добромир, может, тебя убить — и всё спадёт?

Староста поднял голову. Лицо вспотело, глаза растопырил на меня.

— Хотя нет. — Я оттолкнулся от стены. — Ты просто повод. А нужно ему что-то другое.