Чужъ

Глава 6. Отражение

Еда была вкусной. Поросёнок — мясо нежное, с хрустящей корочкой, жир таял на языке. Гусь — сладкий от яблок, сок тёк по пальцам. Солёные рыжики хрустели, уксус щипал нёбо. Сыр в меду — солёное и сладкое разом. Хлеб мягкий, масло свежее. Квас ядрёный, с пузырьками, бил в нос.

Боян резал мясо, не поднимая глаз. Хорь жевал, челюсти ходили тяжело. Шлем не снял, бармица колыхалась при каждом движении. Девушка-прислуга стояла у печи, руки сплела на животе, не шевелилась.

Добромир ел мало. Отрезал кусок, жевал нехотя. Кубок с вином держал в левой руке, перебирал. Глаза бегали — то на меня, то в сторону. Поглядывал. Встречался взглядом — улыбался. И снова в тарелку. Тишина в горнице стояла густая, только ножи стучали о дерево да огонь в очаге потрескивал.

Что-то коснулось моей ноги под столом. Я опустил глаза.

Нога Добромира. Полы халата задрались, оголили колено. Деревянная. Голень из тёмного дуба, отполированная до блеска. Кожаные ремни охватывали бедро, уходили под одежду. Староста пошевелился — протез стукнул о ножку стола. Пальцы его опустились под стол, почесали вторую ногу. Ногти шкрябали по ткани, поднимали подол выше. Вторая голень — тоже деревянная. Такая же, с ремнями. Обе ноги по колено — мёртвое дерево.

Добромир глянул на стражников. Боян ковырял мясо, глаза в тарелку. Хорь пережёвывал, челюсти ходили мерно. Никто не смотрел. Добромир поправил халат, прикрыл дерево. Поднял кубок, отпил. Улыбнулся мне — губы дрогнули и замерли. Я отвёл взгляд.

— Значит, стёкла у вас повсюду, — сказал я. — Такого нет ни в одной деревне.

— Да, — выдохнул Добромир.

— Что не так? — спросил Боян.

— Это похвала, — я нарезал кусок мяса.

— Хозяин всегда хотел жить в роскоши, лучше других, а мы только рады, — подхватил Хорь.

— А вы откуда сами? — я повернул голову к стражникам.

— Нанял нас хозяин, — ответил Хорь.

— От кого защищаться здесь, в глуши?

— Живёт богато, вдруг кто придёт богатство отобрать. — Боян пододвинулся чуть ближе. Глаза блеснули в тени бармицы.

— А вы вдвоём защитите, значит, — я выпил кваса. Кислый. — Служили где?

— Не твоё дело. Ты лучше о себе расскажи, откуда мордой такой вышел? — сказал Хорь.

— Негоже стражнику болтать за столом больше хозяина, разве нет? — спросил я.

Боян смотрел на меня, затем на Добромира. Староста смотрел в стол. Пальцы крутили кубок.

Во дворе звон стекла — острый, колкий. Стражники вскочили. Снаружи — женский крик, плач. Боян выбежал наружу. Хорь за ним. Служанка у печи выдохнула, побледнела, вцепилась пальцами в передник.

Добромир схватил меня за руку. Пальцы холодные, влажные.

— Помоги мне. Ты снился, дня три назад. — Пот тёк по его лицу, губы тряслись. — Девушка в белом приходила. Сказала тебя приютить. Поможешь? Спаси нас, молю тебя.

— Эти двое? — спросил я.

— Нет. Не только. В окнах живёт. В зеркалах. Говорит со мной.

— Что с твоими ногами?

Служанка смотрела в окно. Губы шевелились без звука.

— Идут. Добромир, Хорь возвращается.

— Отрезали ноги. Чтобы не убежал.

Дверь распахнулась. Хорь вошёл в дом, сел за стол. Размял шею — хрустнуло. За стенами женский плач стал громче, надрывнее.

— Что случилось? — спросил я.

— Мальчишка разбил окно. Игрался.

— Бывает и такое.

— Наказать надо, староста. — Хорь посмотрел на Добромира. Глаза из-под шлема — тяжёлые.

Добромир сглотнул. Кадык дёрнулся.

— Хорошо. Я накажу. Позже. Как гость уйдёт.

— Не позже. Сейчас.

Староста встал. Голову опустил, закивал — быстро, мелко. В зеркало на стене бросил взгляд.

— Мы… скоро будем, Лукьян. — Голос глухой. — Подожди здесь.

Хорь поднялся. Вдвоём вышли. Дверь закрылась. Боян остался сидеть. Спина прямая, руки на столе.

Я встал. Прошёлся по горнице. На полке — глиняные фигурки: конь, птица, баба с коромыслом. Рядом — книга в кожаном переплёте, закладка — сухой цветок. На стене — зеркало. Мутное, в свинцовом переплёте. Стекло старое, в разводах. Подошёл. Увидел комнату — стол, скатерть, остатки еды. Своё лицо. И спину Бояна. Он сидел неподвижно, смотрел в стену.

— Как наказывать будете? — спросил я.

— По нашим порядкам.

— Могу узнать про них?

— Руки по локоть отрезать. Стекло нынче стоит дорого.

— Справедливо. — Я взял с полки подсвечник. Железный, тяжёлый. Ножка литая, в виде змеи. Воск налип буграми. — Чтобы не повадно было.

— Рад видеть понимающего человека.

Я подошёл к столу. Поставил подсвечник рядом с Бояном. Железо стукнуло о дерево — глухо, увесисто.

— Но какая польза от юнца без рук?

— Таких, как он, много. Одним больше, одним меньше. В назидание.

— Ты прав. Любого можно заменить.

Я схватил его за шлем двумя руками. Рванул на себя — шея Бояна вытянулась, хрустнула. Ударил головой о подсвечник. Железо вошло в висок — глухо, влажно. Служанка взвизгнула, упала на пол, поползла в угол, загребая пятками.

Боян задёргался. Руки упёрлись в стол, пальцы скребли скатерть, сгребали в кулак. Ноги били под столом. Я надавил — голова ушла ниже, железо вошло глубже. Он захрипел, затих. Пальцы разжались. Скатерть сползла, потянула за собой миску. Та упала на пол, разбилась. Тишина. Служанка дышала в углу — часто, с подвыванием.

Зеркало блеснуло за спиной. Муть ходила в нём — как разводы по воде. Я подошёл ближе. Стекло подрагивало в переплёте.

— Не подходите, пожалуйста, — прошептала служанка из угла.

Я сорвал скатерть со стола. Накрыл зеркало. Ткань легла, скрыла муть.

Вышел на крыльцо. Толпа стояла полукругом. Мужики, бабы, дети. Молчали. В центре, у пенька, Хорь придавил мальчишку ногой к земле. Пацан лежал на брюхе, рука вывернута, пальцы царапали грязь. Топор в руке Хоря ходил по кругу — он точил его на весу, о камень. Искры сыпались на траву.

Рядом на коленях стояла женщина. Волосы распущены, платок сбит на плечи. Руки тянула к Добромиру, пальцы дрожали. Плакала без голоса.

Добромир стоял, отвернувшись.

Я прошёл через толпу. У стены дома стояло зеркало — битый кусок, в человеческий рост. Отражало мальчишку, прижатого к пеньку. Хорь кинул на меня взгляд. Замахнулся топором, на меня.

Мой серп срезал ему руку. Кисть упала на землю — пальцы ещё сжимали рукоять. Толпа закричала, брызнула в стороны. Бабы хватали детей, мужики попятились.