Страница 52 из 70
— Тогда зачем очная ставка? Если вина доказана, можно просто оформить бумаги.
— Именно так должен рассуждать человек, уверенный в успехе. Мы объясним, что дивизионный Особый отдел потребовал устранить противоречия до этапирования.
Громов подошёл к двери.
— За перегородкой в комнате будет писарь. Я тоже.
— Почему скрываетесь?
— Чтобы участники не следили за моей реакцией и не подстраивали ответы. Савельев будет вести разговор. Вы — вспоминать.
— Что именно?
Савельев открыл папку. Внутри лежал план помещения, список вопросов и краткая запись улик, обнаруженных возле сторожки.
— Большая часть обстоятельств уже известна штабу. Выстрел в спину, следы ремня, повреждённый сапог. Мы намеренно повторим их при всех. Если кто-то отреагирует, это будет интересно, но не окончательно. Сведения могли разойтись через караульных, разведчиков и фельдшера.
— Тогда зачем?
— Люди ошибаются не только на неизвестном факте. Иногда выдают себя тем, как уточняют известный.
Александра прочла вопросы.
— Вы хотите, чтобы я провоцировала Дроздова.
— Хочу, чтобы вы рассказывали версию так, словно память возвращается. Без прямого обвинения.
— Если он поймёт?
— Он уже понимает, что вы опасны. Вопрос в том, насколько опасны.
Громов открыл дверь.
— Винтовку пока не получите.
— Я не спрашивала.
— Вы посмотрели на кобуру.
— Привычка.
— Плохая.
Савельев забрал папку.
— Ещё одно. Если Дроздов допустит ошибку, не реагируйте сразу. Продолжайте разговор. Мне нужно увидеть, как он попытается исправиться.
— А если попытается уйти?
— Дверь контролируется.
— Его люди?
— Мои.
Они поднялись из подвала.
Ночью штаб выглядел иначе. Днём коридоры были наполнены бегущими людьми, голосами и бумагами. Теперь большинство помещений освещали только лампы. Тени лежали в дверных проёмах, и каждый звук становился отдельным: скрип сапога, треск телефонной линии, кашель караульного. Где-то наверху дежурный командир негромко диктовал сводку. В оперативной комнате продолжали работать, потому что война не считала полночь причиной переносить приказы на утро.
Очную ставку подготовили в бывшем кабинете учителя. Стол поставили под лампой. Вдоль стены находились четыре стула. Половину комнаты отделили старой картой, натянутой между шкафом и печью. За ней оставалось узкое пространство, где могли стоять Громов и писарь.
Александру посадили лицом к двери. Савельев расположился сбоку, чтобы видеть одновременно её и каждого вошедшего. Караульный остался снаружи.
Первым пригласили Бочарова.
Писарь был худым мужчиной лет тридцати с красными веками и привычкой облизывать палец перед каждым листом. Войдя, он посмотрел на Александру с осторожной жалостью. Очевидно, считал дело законченным и не хотел оказаться последним человеком, которому предательница успеет наговорить неприятностей перед отправкой.
Савельев задавал вопросы спокойно. Когда Бочаров видел кальку в последний раз? Кто входил в комнату? Могла ли Ветрова получить доступ через связного? Знал ли писарь о тайнике в чехле винтовочных принадлежностей?
Бочаров отвечал подробно, путался во времени, поправлялся. Ничего подозрительного. Он слышал о выстреле Екатерине в спину от караульного, о ремне — от фельдшера, а про повреждённый сапог узнал только после обыска хозяйственной ямы.
Александра несколько раз намеренно говорила, что убийца находился в сторожке вместе с девушками. Бочаров нервно кивал и смотрел на Савельева, но ни одной детали не уточнил.
Следующим вошёл Федин. Молодой, плотный, с чернильным пятном на большом пальце. Именно при нём Надя передавала исправление времени и номера подразделения. Федин признал, что работал с найденной калькой два дня назад, затем положил её в оперативную папку. По его словам, после дневного оформления документ видел Дроздов и лейтенант Орлов.
— Ветрову возле канцелярии замечали? — спросил Савельев.
— Нет, товарищ младший лейтенант.
— Крылову?
Федин посмотрел на Александру.
— Она ходит везде. Связная.
— Передавала вам что-нибудь после возвращения группы?
— Не помню.
— Постарайтесь.
— Записку от капитана Громова. Время выхода исправляли. Но кальку она не брала.
— Почему уверены?
— Я бы увидел.
Александра почти улыбнулась. Каждый человек, связанный с документами, был уверен, что заметил бы кражу. Калька при этом успела исчезнуть, оказаться в сушильной комнате и попасть в подкладку халата.
После Федина пригласили Орлова. Лейтенант выглядел обиженным самим фактом проверки. Он относил папку начальнику штаба, но не раскрывал её и не знал содержания отдельных листов. О выстреле Екатерине услышал на совещании. Про ремень на шее Лидии видел сам, когда Ветрову доставили в штаб. След сапога считал слабой уликой, потому что обувь на фронте часто переходила от одного человека к другому.
— Суровцева доверяла убийце, — сказала Александра, глядя на него. — Она стояла спиной и не сняла винтовку с предохранителя.
Орлов пожал плечами.
— Значит, наш.
— Или человек в советской форме.
— Немцы тоже форму используют.
— Но стреляли из советского пистолета.
— Пистолет можно забрать у убитого.
Ни одного лишнего знания.
Орлов вышел.
Последним вошёл Дроздов.
Он был без шинели, в новых сапогах и чистой гимнастёрке. Лицо усталое, но собранное. Старший лейтенант закрыл дверь, посмотрел на Савельева, затем на Александру.
— Очередной допрос? — спросил он.
— Уточнение противоречий перед этапированием, — ответил Савельев. — Садитесь.
Дроздов занял стул напротив Александры. Правую руку положил на колено. Ожог возле большого пальца оставался виден.
— Вы сообщили, что Ветрова приходила к вам после вечернего доклада, — начал Савельев. — Она говорила о сторожке?
— Спрашивала, можно ли перенести наблюдение ближе к тому району.
— Давали разрешение?
— Нет.
— Предлагали проверить тайник?
— Нет.
— Ветрова утверждает, что помнит ваш голос внутри сторожки.
Дроздов посмотрел на Александру.
— Она также утверждает, что родилась в другом времени.
За перегородкой ничего не шевельнулось. Громов услышал.
— Мои утверждения не отменяют ваши ответы, — сказала Александра.