Страница 26 из 54
— Не пожалеешь?
Непонимающе хмурюсь. О чем, в самом деле, можно жалеть? О муже-изменщике, который просадил все наши деньги непонятно куда?
Я любила старого Диму, точнее — тот образ, к которому привыкла, который сама себе рисовала, не замечая реальных недостатков. Нового Диму любить не за что. Да и делить Кривошеева с любовницей — это явно не предел моих мечтаний.
Как-то в юности я иначе представляла «большую семью». В моем понимании большая семья — это мама, папа и два ребенка, а не папа, две мамы и чьи-то внебрачные дети.
— Не пожалею, — отвечаю коротко. — Всё давно решено.
Максим Витальевич понимающе кивает, не пытаясь любопытствовать.
Мы доедаем молча. Пирожное оказывается невероятно сытным, муссовым. Жмурюсь от удовольствия. Если бы не заоблачная стоимость, я бы точно изредка покупала себе такое и просто лакомилась им.
— Спасибо вам за обед. Точно не нужно отдать деньги?
Разумеется, втайне я очень надеюсь на отказ. Потому что если расплатиться за все эти яства, то вопрос съема квартиры перенесется ещё на пару недель вперед.
— Перестань. Должен же я баловать своего секретаря, — усмехается Игнатьев. — Да, было неплохо. Иногда полезно просто отложить дела и пообедать.
Ну-у, про отложить дела — это он перегнул палку, конечно. Потому что сам сидел с «мышкой» в обнимку и что-то изучал в компьютере. Но хотя бы поел. А то чаще всего Максим Витальевич ограничивается кофейной диетой: литр кофе и ничего лишнего.
— Вы со своей работой гастрит заработаете.
Он по-мальчишески фыркает. Знаете, это юношеское: «Да всё нормально будет!»
И плевать, что мужику уже глубоко за тридцать годочков, а всё равно от проблем отмахивается как подросток.
— Нет, ну честно. Я с вами несколько недель работаю. За это время вы питались чем-то сытнее воздуха всего раза три.
— Я привык редко обедать, — пожимает плечами.
— Да вы и не завтракаете, — отбриваю почти бесстрашно. — Ужинаете хотя бы?
Игнатьев явно глубоко задумывается. М-да. Там не просто гастрит. Там дыра размером с желудок должна образоваться.
— В местной столовой абсолютно несъедобная пища, — объясняет он, — а каждый раз куда-то ездить или заказывать сюда — да у меня времени не хватит.
— Так попросите жену либо домработницу вам готовить, — говорю уверенно, а затем мысленно бью себя по губам.
Куда лезу-то с гениальными идеями.
— Предложение хорошее, только у меня ни жены, ни домработницы, — Игнатьев широко улыбается. Впрочем, если ты займешься планированием наших рабочих обедов — я буду благодарен.
Наших..
Я поднимаю изумленный взгляд на руководителя. Тот смотрит на меня прямо, а губы его дрожат от полуулыбки. Ещё не улыбается по-настоящему, но уже нет показной серьезности.
Он что, собирается кормить меня на постоянной основе за свой счет⁈
Да это же уйма денег!
Ладно, вопрос моей кормежки — меньшая проблема. Начну приходить со своим.
— О деньгах не беспокойся, — словно читает мои мысли мужчина. — Главное — напоминай мне, если планируешь совместный обед. А то я куда-нибудь убегу, и твои труды будут напрасными. Поняла?
— Да.
— Ну и замечательно. Так, по поводу Денисова. Сейчас позвоню ему..
Он резко переключается на деловой настрой, и я убираю коробочки из-под еды, слушая, как мой шеф ругается с директором другого управления. Игнатьев меняется за секунду. Мягкость и улыбчивость исчезает, лицо твердеет, в голосе звенит сталь. Передо мной вновь начальник, который не знает слова «жалость».
Я ухожу обратно на рабочее место, отпираю дверь в приемную. Открываю окна, чтобы выветрить аромат специй.
— Можно кое-что передать? — тут же стучится к нему работница банка.
— Позже, сейчас он занят, — качаю головой. — Если что-то срочное — оставьте мне.
Мы возвращаемся в привычный ритм, но теперь меня не покидает мысль: я могла бы стать начальником отдела. Вот так просто. Получить не только должность, но ещё и подчиненных. Взвалить на себя ответственность.
Неужели бы я не потянула?
Не знаю. Сложно судить. Я никогда полноценно не замещала Васильевича и не знаю, чем вообще он занимается. Но мне определенно не хватает деловой хватки. Я слишком мягкая, не умею командовать. Мне проще сделать самой, чем заставить кого-то — наш семейный быт с Димой тому лучший пример.
Да и есть ещё один момент, о котором я, конечно, не скажу Максиму Витальевичу.
Мне нравится быть не просто какой-то там секретаршей, а конкретно его. Видеть шефа с утра, неизменно хмурого без кофе. Напоминать ему о встречах (а иногда даже подгонять, если он совсем заработается). Натыкаться на задумчивый взгляд. Выполнять его поручения и получать скупое: «Спасибо, вы молодец».
Теперь вот совместные обеды..
Я не хочу, чтобы он ругал на меня за невыполнение планов — как ругает Дениса. Не хочу дрожать под его неодобрительным взором на общих совещаниях. Не хочу оправдываться за своих сотрудников и получать в ответ:
— Вы — начальник, вы и разберитесь с виновными.
Я хочу остаться в этой приемной. Здесь. В тишине и уюте.
Рядом с Игнатьевым.
Какие-то странные мысли меня посещают..
* * *
Субботнее утро, как назло, начинается со звонка. Жуткая рань, семь часов. Разумеется, в такое время могут звонить только родители моего почти бывшего мужа.
Я выползаю со скрипучей раскладушки, чтобы не разбудить Светку, накидываю халат и ухожу на общий балкон.
Всё это время телефон разрывается, и на экране сияет имя: «Анастасия Ивановна». Свекровь.
Мы с родителями Димы всегда хранили нейтралитет. Они меня недолюбливали (думаю, они недолюбливали бы любую женщину в жизни сына), но открыто об этом не говорили. Мы встречались исключительно по праздникам, мне дарили бесформенные халаты в цветочек, купленные на одном и том же рынке. Мы даже не созванивались, все разговоры проходили через Диму.
Наверное, Анастасии Ивановне стало известно про наш развод, вот и решила разведать обстановку. Вдруг я надумаю вернуться.
— Что, Ленка, дрыхнешь? — хмыкает свекровь. — На дворе уже день, люди приличные давно встали, а ты спишь ещё.
Я зеваю, даже не пытаясь скрыть этого.
— И вам доброе утро, Анастасия Ивановна. Как ваше здоровье?
— Да как оно может быть? Вот заработаешь радикулит, я тебя тоже спрошу про здоровье.
Понятно, свекровь уже не в настроении. Интересно, а должна ли я слушать почти бывших родственников или могу без зазрения совести попрощаться? Вопрос философский, конечно. Природная вежливость не позволит мне так поступить.