Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 66 из 75

Напротив — пышная офицерская толпа в сверкании золотых эполет, золотого оружия «За храбрость», золотых орденов. Одно сплошное золото!

И совсем иные лица, непохожие на те, в которые смотрел на Тихвинском кладбище. Что у солдат, что у офицеров. Россия гвардейская, Россия военная — опора трона, гордость Отечества. Витязи, как на подбор. Соль земли русской. Родиной вскормленные, ее молоком, хлебом и надеждами.

Командовать разводом должен был Цесаревич — не как наследник, а как командующий гвардией. Он уже успел обойти караулы, поздороваться со знакомыми, кому-то вставить фитиль за опоздание или упущение в форме.

Его императорское высочество Александр Александрович, сын, наследник — я испытывал сложный коктейль эмоций от нашей первой встречи. И радость, и смущение. Совсем непросто столкнуться нос к носу с тем, в чьем теле я прожил чуть больше месяца совсем недавно. Чьи мысли и чувства, воспоминания, симпатии и антипатии читались как открытая книга.

Он был хорош — статный богатырь, пусть и излишне полноватый. Совсем не дряхлая развалина, в тело которой я попал.

Еще заметил легкий укор в его глазах, тщательно скрываемый. Явно из-за Юрьевской.

— Слу-уу-шай на кр-р-ра-а-а… — пронеслась под потолком манежа зычная Сашина команда.

Последнее «…ул!» вылетело как пуля — точно в яблочко. Запустило отточенный до последней мелочи механизм. Взлетели ружья, сабли, шашки, палаши. Офицеры отсалютовали белым оружием, взяв его сперва подвысь, а потом опустив к левым мыскам начищенных до блеска сапог. Загремели трубы, застучали барабаны павловцев и егерей.

Началась утомительная для меня процедура объезда строя. Настоящий Александр ее обожал, для каждой роты у него находилось ласковое слово. Особенно для финляндцев, продемонстрировавших исключительную верность долгу во время взрыва в Зимнем. Окровавленные, потерявшие товарищей, они не покинули своих постов. Мне пришлось напрячься, чтобы не выпасть из образа.

Медленно проезжая мимо стены из отвесно задранных к потолку штыков, с высоты конской спины вглядывался в лица гвардейцев, молодых и бывалых. На них горел восторг — уж не знаю, наигранный или искренний. У многих на груди награды за турецкую кампанию. Громкое «Ура!» словно силилось пробить плоскую крышу Манежа, металось меж его длинных стен.

— Командуй, полковник! — обратился я к дежурному по разводу, когда завершил объезд и вернулся на середину манежа.

— Р-разво-од! На пле-е-чо!.. К но-о-ге!.. Бей сбор!

Загремели барабаны.

Пошла процедура докладов, короткие рапорты о состоянии частей. Потом раздача паролей, назначение на посты. Напротив меня росла шеренга караульных начальников.

Пришла пора выхода колонн из Манежа. Ворота, выходящие на Инженерную улицу, распахнулись. Нагретый сотнями ртов воздух столкнулся с уличным, морозным, белый прямоугольник выхода затянуло рукотворным туманом. Не зги не ведать, город за стенами Манежа будто пропал.

— На пле-е-чо!.. Развод вперёд!.. Равнение направо… Шагом!.. Марш!..

Павловцы в гренадерских шапках отчего-то взяли ружья не «на плечо», а «на руку». Память Александра подсказала: это их право, награда за мужество, проявленное полком в Отечественной войне 1812 года.

Мимо меня поплыла река, переливаясь разными цветами — красноватыми от преображенцев, синеватыми от семеновцев, зелеными от егерей, белыми кантами измайловцев. А следом конница — серебристые линии от кавалергардов на гнедых лошадях и кирасир на караковых, золотистые от конногвардейцев на вороных. И, замыкая, мелькнули красные черкески лейб-казаков и голубые мундиры атаманцев.

— Домой, Ваше Величество? — тихо спросил Ширинкин, такой чужой здесь в своей «гражданке», но не растерянный, собранный.

Нервы Ширинкину и парням-телохранителям я, конечно, потрепал сегодня изрядно. Но оставалось еще последнее испытание. То, ради которого затеял поездку в Манеж.

— Здесь разъезжаемся. Моя карета вернется в Зимний одна. Через Малую Садовую. Ваши — через Инженерную.

— Что-о-о? — глаза Ширинкина округлились от удивления.

— Не спорь, полковник. Так надо, — надавил голосом, гася спор в зародыше.

Не объяснять же, что не хочу спугнуть копавших подкоп народовольцев. Наоборот, желательно укрепить их в неизменности воскресного царского маршрута. Судейкин уже начал действовать.

Ширинкин закатил глаза. Я же окликнул сына:

— Саша! Встретимся во Дворце. Вечером всех жду на обеде.

Цесаревич хмуро кивнул.

Кох подал шинель, я оделся, и мы проследовали к карете.

Фрол резво тронул с места. На повороте экипаж немного накренился, и я навалился на Карла.

— Вы забыли достать платок, государь, — вдруг обронил Кох.

Я удивленно на него посмотрел.

— Вы всегда протираете усы платком, когда барабаны бьют сбор.

Вот так и сыплются разведчики на мелочах. Платок… Платок — это мелочь. Скоро список несуразностей и моих проколов составит критическую величину. Но — плевать. Августейшая броня крепче двойной кольчуги. Она незримо хранит меня от любых подозрений.

— Сегодня непростой день, Карл.

Карета свернула на Малую Садовую.

Сердце ускорило бег при взгляде на полицейских и конных жандармов, охранявших маршрут. Толку от них, как показала история, с гулькин нос. Не смогли даже вычислить членов наблюдательного отряда, которые вели непрерывную слежку за выездами царя.

Рысаков, Гриневицкий, будущие бомбометатели, они здесь? Высматривают? Как их вычислить в толпе? Имеет смысл сказать об этом Судейкину. Ему не помешает еще одна зацепка.

Пытаясь отвлечься, вернулся мысленно к процедуре развода. Зрелище, бесспорно, красочное, но избыточное.

Сколько времени тратят гвардейцы, чтобы добиться филигранной точности маршировки и доведенных до идеала конных эволюций? А безупречность формы? Начищают пряжки, полируют ремни, а кавалеристы еще и лошадей своих вылизывают до блеска. Когда же учиться воевать?

Армия живет традициями — это понятно, но нужно и меру знать. Как только разберусь с готовящимся покушением, обязательно займусь вопросами военного строительства. И начну с формы. Красивый мундир — это здорово, это предмет гордости для армейской души. Но как же в нем воевать?