Страница 2 из 26
— Лер, только не включай психолога, когда приедем ко мне, ок? — фыркает Леська. — Молча спать разошлись и всё. Я отца знаю: сам всё решит, исправит, сделает выводы, к утру и отстанет от меня на несколько дней. Успею почитать отчёты твоих психиатров по поводу этого возрастного кризиса. Подумаю, как быть!
— Хочешь дать ему шанс? — уточняю, стараясь не вкладывать в голос особой заинтересованности.
— Лерка, я же просила, не врубай мозгоправа, ок? — заходится она громким смехом, распахивая водительскую дверь. — Поехали. Молча наверх и спать. День был скверный.
— Ок, — киваю и еду, чётко выполняя инструкции.
Вот только Вадима ещё не оказывается дома, а когда я слышу звуки его появления из-за незапертой двери — за окном уже глубокая ночь.
Громов щёлкает замком двери, а через секунды выходит из спальни в сторону душа. Я как раз подхожу к порогу, успев скрутить на своей постели одеяла таким образом, будто сплю.
Выхожу в коридор, стараясь бесшумно закрыть свою спальню. Зубы сжимаю до скрежета, действуя так плавно, что пальцы от напряжения иглами сводит. Подхожу к нужной двери. Нажимаю ручку. Идёт вниз. На замок не закрыта. Толкаю. Вадим стоит в одних брюках. Торс голый. С волос течёт на лоб, щёки. Видимо, только умылся. Смотрит на меня без отрыва.
Проскальзываю. Поворачиваюсь спиной и тихо замыкаю за собой на два оборота.
— Сочла за приглашение открытую дверь, — нервно смеюсь, не получая желанной ответки на его серьёзном лице. — Нет...? — кусаю губы и хмурясь, ощущая себя законченной идиоткой. — Прости... Я случайно...
— Случайно что, Лера? — передёргивает от ощущения дежавю... От его прежней сдержанности и отстранённости, при моём маниакальном желании доказать... Что?
В пару резких движений скидываю с себя на пол свою пижаму, оставаясь перед ним в одних кружевных трусиках.
Поджимаю губы, как броню от возможного нападения и подхожу ближе. Хочу стереть воду ладошкой с его лица, но не рискую совершать лишних движений, чтобы не быть перехваченной им и выставленной за дверь. Вот в таком виде. Практически голой.
По взгляду Громова вполне реально понять, что эта мысль в его голове осточертело борется с той, которая просит меня оставить.
Пряжка ремня под моими пальцами. Острый металлический язычок в петле. Сама не замечаю, как дыхание превышает допустимые децибелы. Воздух вылетает из лёгких так рьяно, будто способен прочертить полосы на мужской широкой грудине.
Пуговица, собачка молнии. Тереблю метал дрожащими пальцами. Подныриваю под материал, отправляя брюки, вместе с трусами к ступням.
Громов молчит. Выжигает во мне дыры. Не прикасается. Но переступает ногами через материал. Наблюдаю за этим, боясь поднять глаза.
Молча опускаюсь коленями на те самые брюки. Рефлексивно сглатываю, оказываясь лицом перед вставшим членом, что визуально становится с каждой секундой ещё плотнее, больше и крепче.
Касаюсь ладошкой, скользя вниз. Сдвигаю крайнюю плоть.
— Лер, не всё решается через постель, — прорывает на послабление Вадима. Голос теряет холод и колкость. И тащит в себе теплоту откуда-то из глубины души, куда я так хочу окунуться.
— Запомню, — парирую кратко, рефлексивно облизывая губы. И стараюсь вытолкнуть изо рта слова разом, перед тем как задохнусь от непомерного чувства наполненности. — Тёма решил, что я спятила, с предложение повременить со свадьбой, и дал мне неделю, чтобы одуматься. А Леська полезла в интернет читать научные опусы по возрастным кризисам… Прости, звучит пошло..., — смеюсь, опустошая лёгкие выдохом. Повторно облизываю и раскрываю губы, плавно касаясь холодной слюной испепеляющей плоти.
Прикрываю глаза, совсем не дыша. Сжимаю пальцы у основания. Губы ещё расслаблены, как на распорке. Снимаю языком капельку смазки с ощутимой выемки в середине головки. Раскатываю вкус по коже, смешивая с обильной слюной. В нём будто идеально собрано всё воедино: терпкость, горечь, солёность и сладость.
Открываю глаза, позволяя себе посмотреть вверх. Самоконтроль Вадима трещит по швам. Его колотит в грудь и эта вибрация отдаётся мне в небо.
Дышу носом, приоткрывая рот ещё шире. Плавно скольжу губами по члену. Придавливаю ртом вздутые венки. Рычит глухим звуком, объясняя без слов банальную истину: пусть неумело, но всё делаю правильно. Потому что сама хочу это делать. Потому что мне с ним кайфово.
Нажимаю языком где-то на середину члена, массирую. До головки уже не добраться, она глубоко и почти упирается в горло. Слегка двигаю головой вперёд и назад. Помогаю движением ладошки.
Громов плавно касается пальцами моей головы. Мягко убирает с лица выпавшие из хвоста волосы. Дышит звучно, при этом не хватает пряди в кулак. Не наматывает и не дёргает, как в порнушке. Гладит, любуется. И меня морально разносит под этим взглядом, полным одобрения и восхищения что ли...
Сама стону животно-утробным, влажно насасывая и скользя по слюне кулачком. Между ног давно мокро, а хочу, чтобы кончил он. В меня. Со мной. Не ради удовлетворения каких-то потребностей. Хочу, чтобы кончил морально. Отпустил всё. Простил. Позволил…
Пропускаю момент, в который Громов напрягается так, что дёргает телом как спусковым крючком. Сперма тут же обжигает горло приторной, терпкой, тёплой струёй. Слёзы брызжут из глаз. Рефлексивно отшатываюсь. Задыхаюсь, закашливаюсь каким осипшим хрипом, до конца не выпуская изо рта мужской орган. Часто глотаю всё, что ещё осталось в районе щёк.
— Тшш, — шепчет Вадим усмиряя движениями пальцев по голове. Придерживает второй рукой мой подбородок и плавно освобождает напряжённый рот. Горло так и спазмируется, а лёгкие отбивают по вздутой головке частыми выдохами.
— И зачем тебе эта неделя, Лер? — издевается Громов над моим изувеченным подсознанием. — Ты вот так с заткнутым ртом о свадьбе собралась думать?
Мотаю головой. Тру ребром ладони остатки слёз. И смеюсь глухо и сипло.
— Иди-ка, ко мне, Лерочка, — шепчет он более ласково, помогая подняться с колен. Прижимает к своему бешено стучащему сердцу и распахивает двери душевой кабины. — Пошли разговаривать звуками, раз не выходит словами.
Вцепляюсь в него, как в единственно-нужное, обвиваю шею и дрожу. За закрытыми дверями. Под первыми струями колючей воды. Под крепкими пальцами стягивающими мокрое бельё и проникающими в меня с нескрываемой нежностью.
Я стону и пугаюсь, забывая про хвалёную звукоизоляцию. Царапаю Вадиму шею ногтями и срываюсь на жалобный всхлип, предвкушая услышать в дверь яростную долбёжку от его дочери.