Страница 24 из 172
Через полчаса я критически оглядела себя в зеркале: простые, но хорошо сидящие брюки цвета темной карамели, легкая блуза из дышащего хлопка, волосы собраны в аккуратный, гладкий хвост на затылке. Никто не скажет, что я вышла из Академии в спешке, что я проснулась на десять минут позже, чем планировала, и что первые полчаса субботы прошли в попытках унять дрожь после его визита.
Отец, наверное, будет ворчать, что я редко появляюсь. Спросит про учебу, про планы, про диплом. Будет хмурить брови и поправлять очки, делая вид, что ему не интересно, хотя сам же и назначил этот обед. Мать будет подливать чай — всегда из моего любимого сервиза с синими цветами — и расспрашивать, не появился ли кто в моей жизни.
Я закатила глаза, глядя на свое отражение.
— Нет, мама, никто не появился, — прошептала я, передразнивая ее мягкий, вкрадчивый голос. — И не появится.
Я заправила выбившуюся прядь за ухо. У меня есть книги. Исследования. Академия. Этого достаточно. Более чем достаточно. Я поправила хвост, одернула блузу, провела ладонями по бедрам, разглаживая несуществующие складки. В зеркале на меня смотрела девушка с решительным, чуть напряженным лицом и раскрасневшимися от волнения щеками. Свет из окна падал на скулы, высвечивая едва заметные веснушки — то, что мать называла «деревенщиной», а я уже давно привыкла не замечать.
— Сегодня будет хороший день, — сказала я своему отражению твердо, глядя прямо в свои глаза. — Я сама сделаю его хорошим.
Без Лайама. Без его провокаций. Без его серых глаз, которые смотрят так, будто видят тебя насквозь, будто знают о тебе что-то, чего не знаешь ты сама.
Я отвернулась от зеркала резко, будто от пощечины.
— Хватит, — сказала я себе уже жестче, сжимая челюсти.
Схватила сумку — ту самую, удобную, кожаную, которую родители подарили на совершеннолетие, — проверила, что внутри лежит кошелек, ключи, носовой платок и маленький блокнот для заметок. Книги. Я обязательно сделаю пометки на полях, как только выйду из лавки.
Круассаны на столе смотрели на меня укоризненно, притягивая взгляд. Я замерла. Коробка, перевязанная бечевкой, стояла ровно в центре, будто экспонат в музее. Аромат свежей выпечки заполнил всю комнату, смешиваясь с запахом моих духов и старой мебели. Масло, слоеное тесто, ваниль, корица, немного меда. Я замялась на секунду. Потом, не удержавшись, подошла, отломила кусочек от ближайшего круассана и сунула в рот.
Тесто таяло на языке. Хрустящая, золотистая корочка уступала место нежной, слоистой, воздушной мякоти, и вкус меда растекался по небу, оставляя послевкусие корицы и ванили. Идеально. Проклято идеально. Как будто он знал, какие я люблю. Как будто запомнил. После всех этих лет, после всего, что было…
Я разозлилась на себя за эту мысль. Так сильно, что чуть не выплюнула надкусанный кусочек. Быстро доела, вытерла руки о салфетку, бросила последний взгляд на коробку — нет, я не возьму ее с собой, я не повезу эти круассаны родителям, он не будет частью этого дня — и вышла из комнаты, с силой захлопнув дверь.
В коридоре было тихо. Слишком тихо. Только мои шаги гулко отдавались в пустоте, разносясь эхом под высокими сводчатыми потолками. Все девушки разъехались на выходные — кто к родителям, кто к парням, кто просто гулять в город. Общежитие казалось вымершим, как старый, заброшенный замок из страшной сказки. Я спустилась по лестнице на первый этаж, и из подсобки комендантши пахнуло крепким кофе и табаком.
Она выглянула почти сразу — круглая, добродушная, с вечно прищуренными, хитрыми глазами. Увидела меня и улыбнулась какой-то странной, понимающей, слишком знающей улыбкой.
— Вышла? — спросила она, и в голосе ее слышалось что-то такое, отчего у меня сжалось сердце.
— Да, — ответила я сухо, направляясь к выходу, стараясь не ускорять шаг, чтобы не выглядеть беглянкой.
— Хороший мальчик, — сказала она мне вслед задумчиво, почти мечтательно. — Вежливый. Пирожное принес. Ты с ним поосторожнее, Эйра.
Я сделала вид, что не расслышала. Схватилась за ручку двери, толкнула ее, и утренний воздух ударил в лицо холодком и запахом мокрой листвы.
Хороший мальчик. Лайам ap’Шайн. Лучший друг моего брата Райана, который с детства ставил мне подножки, прятал учебники и хохотал, когда я, красная от злости, бросалась на него с кулаками. Который приводил в Академию своих девок — длинноногих, громких, с идеальной укладкой — и целовался с ними в коридоре, чтобы все видели. Который… Который принес мне круассаны в субботу утром. В восемь часов. Которые я люблю. Из пекарни, о которой я никому не говорила.
Я вышла на крыльцо и глубоко, всем телом вдохнула свежий, морозный воздух. Солнце уже поднялось над шпилями Академии, золотило древние башни, играло в лужах после ночного дождя. Город шумел внизу — где-то кричали торговки, грохотали повозки, звенели колокола в часовне Святой Эстель. И на душе было удивительно легко, как будто тяжесть, давившая последний час, наконец отпустила.
Я пошла по аллее, ведущей к воротам Академии. Старые липы роняли листья к моим ногам, ветер шевелил волосы, выбивая их из хвоста, но мне было все равно. Я думала о книгах. Как я их расставлю на полке. Как переставлю, чтобы все пять стояли рядом, как драгоценности в шкатулке. В каком порядке буду читать — от тонких к толстым или от самых желанных к тем, что могут подождать.
Я улыбнулась своим мыслям.
С «Секретов древней целительской магии», конечно. Я открою ее прямо в лавке, не дожидаясь возвращения. Госпожа Эллен не будет против, она всегда разрешает мне полистать книги перед покупкой. «Дорогая, — скажет она своим низким, чуть хрипловатым голосом, — это ваш заказ, он ждал вас. Вы можете хоть ночевать здесь с ним».
Я представлю, как переворачиваю тяжелые, пожелтевшие от времени страницы, как нахожу оглавление, а потом — главу про энергетические каналы. Ту самую, которую я искала три года. Там, говорят, есть техники, которые позволяют восстанавливать даже тяжелые раны без следа. Техники, которые считались утерянными после Великой войны, сожженные вместе с библиотекой старого Ордена.
Если я смогу их освоить…