Страница 19 из 172
Он разберется. Завтра же. С утра пораньше, на рассвете, он перехватит ее у входа в целительский корпус. Скажет все. Без дураков, без игр, без масок. И плевать, что пошлет. Плевать, что отвергнет. Он умеет ждать. Он ждал два года. Подождет и еще, сколько понадобится. Главное — чтобы она не досталась никому другому. Никому.
Мысль об этом обожгла его изнутри, как раскаленное клеймо, как удар молнии. Представить, что кто-то другой смотрит на нее, касается ее, вызывает этот огонь в ее глазах… Нет. Только не это. Он сметет любого, кто приблизится. Сотрет в порошок. Раздавит. Потому что она — его. Даже если она сама этого еще не поняла. Даже если отрицает. Даже если ненавидит.
Он вспомнил, как она шла по коридору сегодня утром. Делая вид, что не замечает его, но сжимая учебники так, что на корешках оставались белые пятна от пальцев. Она чувствует. Он знал это. Знал каждой клеткой, каждой фиброй своей одержимой, больной души.
Просто ей нужно время. И правильный подход.
Лайам повернулся и увидел на полу тонкую, шелковую ленту-закладку, выпавшую из ее учебника. Он наклонился, поднял ее, поднес к лицу. Пахло травами, старыми, сухими страницами и чем-то неуловимо сладким. Ею. Только ею.
Он сжал ленту в кулаке, спрятал во внутренний карман куртки — туда, где билось сердце, где было горячо. Пусть будет. Как залог. Как клятва. Как напоминание.
— Ты моя, Эйра Тайл, — сказал он тихо, глядя на отражение своих горящих, безумных глаз в темном стекле. — Даже если ты сама этого еще не знаешь. Даже если ты будешь отрицать. Ты моя. И я это докажу.
Он вышел из аудитории, погасив свет резким движением руки, и тишина коридора поглотила его шаги. Но он направился не в свое крыло общежития, не к себе. Он направился в целительский корпус. К ней. Он знал, где ее окно. Знал уже давно. Вычислил, выследил, запомнил. Смотрел на него сотни раз из темноты, проклиная себя за слабость, за одержимость, но не в силах остановиться. Сейчас, стоя под старыми, раскидистыми дубами, он видел свет в ее комнате на третьем этаже. Она не спала. Сидела, наверное, злилась, кипела. Или, быть может, думала о нем. Перебирала в памяти каждое его слово, каждый взгляд, каждое прикосновение.
Лайам прислонился спиной к шершавому, теплому стволу, вцепившись пальцами в кору, и смотрел на этот свет долго, очень долго, пока тот не погас, погрузив окно в густую, бархатную темноту. Он знал, что она легла. Знал, что она ворочается, наматывая на палец прядь волос — ее привычка, за которой он наблюдал украдкой сотни раз.
Он улыбнулся в темноту. Медленно, уверенно, хищно. Не той дежурной, пустой улыбкой, которой он одаривал всех, а той, настоящей, от которой у него самого перехватывало дыхание, а сердце начинало биться быстрее.
— Подожди, — прошептал он, глядя на погасшее, темное окно. — Я все исправлю. И тогда ты никуда не денешься. Никуда.
Он подождал еще немного, пока не остыла злость, уступая место ледяной, спокойной, смертоносной решимости. В его жилах текла кровь охотника, который выследил редкую, бесценную добычу. Он не упустит ее. Никогда. Ни за что.
Лайам ap’Шайн развернулся и растворился в ночной тени Академии, оставив после себя лишь запах дорогого одеколона, озона после магической тренировки и обещание бури, которая грянет на рассвете.