Страница 5 из 8
Пролог. Разочарования и «черные лебеди»
На последнем отрезке времени своего существования система управления в СССР все ярче проявляла свои врожденные пороки. В основе этой системы лежали марксистские догмы в ленинской и сталинской интерпретациях, безумная отвага большевиков, намеревавшихся осуществить мировую социалистическую революцию, и патернализм значительной части населения страны, веками приученного жить милостями царя и своего барина, а не своим умом.
Этот симбиоз наряду с привходящими историческими обстоятельствами (общенациональный системный кризис, Великая русская революция и Гражданская война), принудившими РСДРП (б) начать строительство государства, привел к построению особой конструкции системы управления страной. Суверенным центром принятия безусловных директив был узкий круг партийных вождей. Формально же власть принадлежала Советам. Однако в реальности Советы служили всего лишь инструментом исполнения партийных директив и ширмой для партийной диктатуры.
Такая двухэтажная конструкция системы управления была обусловлена необходимостью обеспечить легитимность Советской власти[1]. Естественным следствием такой конструкции стала дуалистическая природа советского права, состоявшая из Права катастроф, обеспечивавшего директивное регулирование, и привычного писаного (позитивного) права.
В условиях Гражданской войны, ускоренной индустриализации, поголовной коллективизации и Великой Отечественной войны Право катастроф, понятное дело, доминировало, законотворческая деятельность замерла, а многие существовавшие законодательные акты, принятые по большей части в период НЭПа, в основном игнорировались.
Советская экономика имела мобилизационный, сверхцентрализованный плановый характер, была основана на внеэкономическом принуждении к труду, исключала наличие частной собственности и конкуренции. Такая система показала свою эффективность в годы Гражданской войны, первых пятилеток, способствовала победе в Великой Отечественной войне. С конца 1950-х и до конца 1980-х гг. советская экономика считалась второй в мире после экономики США. Однако в условиях мирного времени, когда был достигнут ракетно-ядерный паритет, соревнование социализма и капитализма переместилось в сферу овладения плодами научно-технической революции и построения общества всеобщего благоденствия (в советской интерпретации – коммунизма). Стало очевидно, что социалистическая экономика (а вместе с ней и уровень жизни советских граждан) начала существенно отставать от капиталистической.
Вторая бюрократическая революция[2], случившаяся после смерти Сталина, заключавшаяся в обеспечении неприкосновенности и несменяемости номенклатурных кадров, привела к окончательному закостенению двухэтажной системы управления. Брежневское Политбюро, присвоившее себе статус суверена, в основном состояло из сталинских выдвиженцев, приученных беспрекословно выполнять директивы, а не мыслить. Марксистско-ленинско-сталинские нарративы воспринимались ими не как учение, а в виде традиций, которым следует неукоснительно следовать.
Между тем, как сказал выдающийся композитор Густав Малер, традиции – это передача огня, а не поклонение пеплу. Вот только огонь революции окончательно погас после отставки Хрущева. Остался только пепел бессмысленных бюрократических процедур. Хрущевский коммунизм был разжалован в брежневский «развитой социализм», а гражданам была предъявлена новая социальная политика, призванная полностью обеспечить духовные и материальные потребности граждан исключительно за счет государства, а не плодов их труда[3]. Грандиозные социальные программы вроде обеспечения всех нуждающихся жильем пожирали значительную часть бюджета, но заметных улучшений уровня жизни советских граждан не приносили.
Поскольку марксизм в конечном счете все сводит к экономике, руководство СССР пыталось осуществить экономические реформы, напоминающие НЭП. Реформы Маленкова и Хрущева, а также косыгинская реформа поначалу давали положительный эффект, но впоследствии неминуемо сворачивались, поскольку вводимые ими элементы рыночных отношений были несовместимы с двухэтажной системой управления и плановой природой советской экономики, а в случае их последовательного внедрения были чреваты утратой власти партийной номенклатурой.
Главным отличием указанных реформ от ленинского НЭПа было не только полнейшее отсутствие частной собственности и запрет рыночных отношений. Если НЭП изначально трактовался как временное отступление, как регрессивный проект, то реформы Маленкова и Косыгина объявлялись прогрессивными начинаниями, призванными обеспечить население товарами народного потребления и сельскохозяйственными продуктами в первом случае и плодами научно-технической революции – во втором.
После того как косыгинская реформа, обеспечившая выполнение наиболее успешной за всю историю СССР пятилетки, была свернута, а поток нефтедолларов, вызванный ближневосточным кризисом 1973–1974 гг., иссяк, дела пошли совсем плохо. Темпы роста производства промышленной и сельскохозяйственной продукции снижались, дефицит охватывал все большее количество продуктов питания и ширпотреба. Советские граждане все сильнее испытывали когнитивный диссонанс.
С одной стороны, многие продолжали верить, что СССР – самая передовая страна в мире, и обоснованно гордились достижениями советской науки и техники, особенно в сфере освоения космоса и ядерной энергии.
С другой стороны, блага широко распиаренной новой социальной политики покрывали далеко не все потребности советских граждан, а образцы импортного ширпотреба, изредка попадавшие в руки отдельным счастливчикам и являвшиеся жесточайшим дефицитом, ярко свидетельствовали о преимуществе капиталистического общества потребления над развитым социализмом.
Этот раздрай между тезисами Морального кодекса строителя коммунизма и ценностями общества потребления глубоко укоренился в головах советских граждан. От палки сервелата или американских джинсов в то время не отказались бы даже самые упертые романтики революции и жрецы официальной идеологии. Причем последние имели официальный доступ к дефициту через систему спецраспределителей.
В результате значительное количество граждан решило улучшать свое благосостояние на капиталистический манер по принципу «спасение утопающих – дело рук самих утопающих».