Рыцарь и мотылек

Он сжал губы, словно я сказала что-то смешное – причем о себе же самой.

Тут позади раздался хриплый голос:

– Бартоломью!

Я резко крутанулась. В саду, в тени нависающего храма, стоял тот самый чудаковатый каменный истукан, которого я оставила в галерее.

– Немедленно спускайся, Бартоломью! Нас ждут, – снова позвал он меня.

Я бросила взгляд на дорогу. Рыцарю наконец удалось сдвинуть кобылу с места, и он уже во весь опор скакал, догоняя остальных.

Я нахмурилась, глядя вслед удаляющейся фигуре.

– Бартоломью, ты меня слышишь? – Истукан грозно потряс пальцем. – Немедленно слезай!

– Да слышу, слышу я тебя.

Цепляясь за стену, я спустилась, и вскоре босые ноги коснулись травы.

В Ашлине было двадцать три горгульи, все – непохожие друг на друга. Высеченные из камня изваяния имели пугающий вид, они сочетали в себе человеческие и звериные черты. У этого истукана был нависший лоб, клыки, когти и сложенные за спиной крылья, словно у летучей мыши – нетопыря, хотя я никогда не видела, чтобы он летал, ведь, по его словам, небеса не заслуживали доверия, а быть принятым за птицу – оскорбление, которое ничем не смыть.

Но как бы горгульи ни различались меж собой, они имели и сходство. Все каменюки хранили странную верность Ашлину, были привязаны к вершине холма, беспрекословно слушались матушку и сами точно служили неотъемлемой частью собора. Они часто ворчали себе под нос, но редко заговаривали с кем-то.

За исключением этого болтуна.

Я приблизилась к нему, примирительно протягивая руки. С этим нетопырем, который по неизвестной причине имел странную привычку все и вся звать «Бартоломью», лучше было выказать раскаяние – если уж он начинал дуться, обида длилась несколько дней.

– Ну, прости. – Когда я встала рядом, его лоб оказался на уровне моего плеча. – Хотелось отчитать одного болвана.

– Приятственное занятие, в чем ты не раз меня убеждала. Но к нам без малейшего предупреждения нагрянул король. Люди невообразимо нахальны. – Нетопырь досадливо закатил каменные глаза. – Выбрали ли вы, кому из вас предстоит грезить в роднике?

– Мне.

– Хорошо. – Он протянул когтистую лапу. – Поспешим.

Нетопырь повел меня через заросший корявыми яблонями сад. Мы торопливо прошли по двору мимо статуй, возвращаясь к собору, словно приманка на леске, которую потянули назад.

День уступал место вечеру; мы добрались до высоких дубовых дверей храма, где нас ждала матушка. Я не видела ни ее лица, ни иных участков кожи. Ее покров – светлая завеса – достигал подбородка, полностью пряча лицо, а руки всегда защищали шелковые перчатки белого цвета. Лишь крепко сжатые кулаки и ледяные нотки в голосе выдавали матушкино недовольство.

– Король внезапно явился и требует Прорицание. Бенедикт Кастор Третий. – Она быстро произнесла его имя, выплюнув слова, будто те горчили на языке. Кажется, матушка была невысокого мнения о новоиспеченном юном короле. Ветер играл ее легким покровом.

– Грезить будешь ты, Шестая?

– Да.

Она одобрительно хмыкнула, а моя грудь раздулась от гордости. Матушка ласково погладила мою щеку и отошла в сторону, пропуская нас с горгульей в притвор, а потом закрыла за нами двери.

В соборе было темно. Холодно. Застоявшийся воздух пах известняком и красным деревом, но эти запахи не перебивали приторно-сладкую вонь гниющих цветов, что царила внутри.

– Утром я выстирал платья для Прорицания. – Каменный нетопырь провел меня по нефу. На последней скамье лежали шесть шелковых одеяний. – Это был невероятный труд. Я сам в себе от усталости.

– Не в себе, – поправила я, сбрасывая одежду. – Не в себе от усталости – вот как надо говорить.

Каменная бровь горгульи взлетела вверх.

– Будь я не в себе, меня бы стало двое, и стирка заняла бы вдвое меньше времени.

Не успела я ответить, как он отвернулся, дав мне возможность расстегнуть пуговицы без зрителей. Сначала я сняла развевающееся верхнее платье из тонкой ткани. Затем – льняную сорочку. На мне не было ни украшений, ни вязаных чулок, ни обуви. Я распустила завязки панталон, и те упали к моим ногам. Когда я закончила, на моем теле остался лишь покров, что прятал глаза. Обнажившись, я содрогнулась от холода.

Ритуальные одеяния еще хранили тепло солнечных лучей после сушки на воздухе. Я взяла то, на рукаве которого была вышита цифра VI. Белое, безупречное, шелковое, гораздо более тонкое, чем только что сброшенная одежда, платье было роскошным, но неудобным в но́ске.

– Я готова.

«Готова!» – насмешливо подхватило эхо, отскакивая от каменных стен собора.

Нетопырь повернулся. Осмотрел меня всю, снова протянул лапу и повел в поперечный неф. Там, в самом центре собора, подобно сердцу разместился… родник.

Давным-давно в огромном известняковом пласте образовалась трещина, и вокруг нее возвели Ашлин. Из широкого разлома, напоминавшего длинную узкую купель, сочился древний родник. Его воды были маслянистыми и темными, они-то и пахли гниющими цветами.

Соборные колокола зазвонили снова. В груди все сжалось. Я медленно подошла к роднику и приподняла подол одеяния.

Нетопырь помог спуститься в купель.

Вязкая вода доходила мне до пупка. Она, как и все в соборе, была холодной. Я содрогнулась, когда родник принял меня в свою ледяную утробу, пропитывая шелк моего одеяния, отчего то стало прозрачным.

Я подняла взгляд. Высоко надо мной, на галерее собора, светились пять витражных окон, на каждом из которых был изображен каменный символ – те самые предметы, что держали в руках статуи во дворе.

Монета, чернильница, весло, колокольчик и ткацкое грузи́ло.

Шестое, и последнее, окно располагалось в центре восточной стены – огромная розетка, собранная из тысяч кусочков цветного стекла. Рисунок на нем отличался от прочих: там был изображен не каменный символ, а цветок с причудливыми лепестками: если приглядеться, они по всем признакам напоминали нежные крылья мотылька.

Догорающие лучи солнца касались витражей, озаряя их, но сам свет оставался где-то наверху – вне досягаемости. Родник, в котором я стояла, был святейшим местом в Трауме, и все же я пребывала во тьме.

Из теней безмолвно вышли они – еще шесть горгулий. Истуканы выстроились вокруг купели, словно метки на солнечных часах.

Соборные двери распахнулись.

В притвор вошла свита короля. Теперь они были молчаливы, словно сам Ашлин лишил их голоса. Рыцари сняли шлемы и стали крутить головами, рассматривая убранство собора – прекрасные мраморные полы, резные барельефы, высокие сводчатые потолки и витражи.

Колокола затихли.