Страница 59 из 66
Джек за её плечом не двигался. Она слышала его дыхание — ровное, намеренно ровное, — и знала, что он слушает каждое слово. Руфь стояла чуть поодаль и больше не пыталась говорить — она просто смотрела, с тем выражением человека, который наблюдает, как два берега расходятся в разные стороны, и уже не знает, на каком берегу ему стоять.
— Ты не глупая женщина, — сказал Кэл, и в его голосе не было злости — была только констатация факта, сухая и точная. — Именно поэтому ты не продала его. Ты понимала: появись на рынке камень такой ценности с такой историей — вопросы к тебе возникли бы немедленно. Ты всё это время держала его при себе — и это разумно. Я это ценю. По-своему.
Он докурил папиросу до середины, бросил себе под ноги и затоптал её, — движение аккуратное, привычное, без раздражения.
— Мне, в сущности, безразлично, как ты живёшь, Роза. Если тебе нравится эта конура в Виллидж и эти рисунки какие ты продаёшь — что ж, это твой выбор, и я его не оспариваю. Это теперь не моя забота. Но ожерелье является моей собственностью. По всем бумагам, по всем свидетелям, по всем юридическим основаниям. Подарка с моей стороны тебе не было. Скажем так, это была временно переданная мною тебе на хранение вещь в условиях катастрофы, когда я не мог удержать её при себе иначе. И теперь я хочу это вернуть.
— Передана на хранение, — повторила Роза. Слова прозвучали у неё во рту как что-то горькое.— Вот значит, как ты думаешь обо всём этом.
— Не важно, что я думаю, — отрезал Кэл. — Я даю тебе сутки, чтобы вернуть мою вещь.
Руфь при этих словах сделала шаг вперёд — почти непроизвольно, как делают шаг люди, которые не могут больше стоять в стороне, когда всё вокруг летит в пропасть.
— Кэлвин, — сказала она, и голос у неё был хрипловатый от сдерживаемых слёз, — Кэлвин, прошу тебя. Дай нам поговорить с Розой наедине. Дай мне поговорить с ней. Она послушает…
— Руфь, — сказал Кэл без малейшего раздражения — терпеливо, даже почти мягко, — не вмешивайтесь в то, что вас не касается.
Руфь замолчала. Она посмотрела на дочь с тем особым материнским взглядом, который говорит больше, чем любые слова — взглядом, в котором было и “пожалуйста”, и “ради меня”, и что-то, что не поддавалось формулировкам, потому что было слишком старым и слишком больным, чтобы укладываться в слова.
Роза на секунду встретила этот взгляд. И отвела глаза.
— Итак, — сказал Кэл, снова надевая перчатку — движением методичным, неспешным, как человек, заканчивающий деловую встречу. — Если ожерелье не будет возвращено мне добровольно — я обращусь в полицию. Это будет заявление о краже. Иммиграционный офицер подтвердит мои показания. Детектив предоставит всё, что необходимо. — Он бросил взгляд на Джека — быстрый, острый, как укол. — А Доусон пойдёт соучастником. В конце концов, он уже однажды пытался завладеть чужим имуществом на борту “Титаника”. Тогда ему повезло выкрутиться. В этот раз — я позабочусь, чтобы удача ему изменила.
Джек не пошевелился. Его лицо оставалось ровным — тем особым, внешним спокойствием человека, который понимает: любое движение сейчас будет использовано против него. Но Роза, стоявшая к нему спиной, слышала его дыхание и знала, что это спокойствие стоит ему усилий.
— Завтра, — сказал Кэл, — в час дня. Здесь же, на этом месте. Ты приносишь мне ожерелье, и мы расстаёмся без взаимных претензий. Ты продолжаешь свою жизнь, я — свою. Твоя мать получает возможность и дальше существовать с той степенью комфорта, которую я считаю обоснованной. — Он выдержал паузу. — Если ожерелья не будет, вы оба будете обвинены в краже.—Наклонив на прощание голову в лёгком, почти светском поклоне, словно они расставались после чайного приёма. —Руфь, — сказал он, — мы уходим.
Руфь стояла ещё секунду, не двигаясь. Она смотрела на дочь — и в этом взгляде была мольба, которую она не решалась произнести вслух при Кэле, но которая читалась в каждой черте её лица так ясно, что словам не оставалось места. “Пожалуйста. Ради меня. Я старая и у меня нет больше ничего, кроме тебя и того, что он даёт нам. Пожалуйста, Роза.” Потом она повернулась и пошла за Кэлом. Роза смотрела им вслед. Она стояла не двигаясь — прямо, без опоры, — пока они не свернули за угол у подножия арки и не исчезли из виду. И только тогда что-то внутри неё — то самое, жёсткое и собранное, что держало её прямо последние пятнадцать минут, — слегка обмякло, как будто натянутая струна чуть отпустила натяжение. Джек был рядом. Он не сказал ничего. Просто взял её руки в свои и его взгляд сказал больше любых слов. Она смотрела в его лицо и видела в нём то, что ожидала увидеть: напряжение под поверхностью, за которым скрывалась ярость, хорошо выдержанная и пока никуда не выпущенная.
— Всё в порядке, — сказала она. Это была ложь с моей стороны, которую говорят люди, не чтобы обмануть, а чтобы дать себе ещё минуту до того, как правда войдёт в полный рост.
Они сели обратно на скамейку — не так, как сидели полчаса назад, когда он рисовал что-то в блокноте и она смеялась, прося показать, — а иначе, плотно, плечом к плечу, как садятся люди, которым нужно собраться с силами, прежде чем говорить о том, о чём нужно говорить. Блокнот всё ещё лежал на снегу у скамейки. Джек нагнулся, поднял его, отряхнул от снега, убрал в карман. На последнем листе, который он не успел дорисовать, был её профиль — она смотрела куда-то в сторону, и на наброске был запечатлён именно тот момент, когда она смеялась, и в линиях лица было что-то такое живое и такое настоящее, что он не мог смотреть на это сейчас.
— Роза, — сказал он наконец. — Что ты думаешь делать?
Она ждала этого вопроса. Знала, что Джек спросит. Не потому, что не доверял ей, а потому, что между ними давно не осталось вещей, которые можно было замалчивать, — слишком многое было сказано в той маленькой кофейне на Кристофер-стрит месяц назад, слишком много всего было названо своими именами в их разговорах, тихих и долгих, — и умолчание теперь ощущалось бы как нечестность.
Она выдохнула.
— Если честно, то не знаю.
— А вот интересно, почему ты и вправду не продала его? Ты ведь могла потом жить, как королева и не проходить через все те испытания и трудности, какие тебе пришлось пережить.