Страница 37 из 66
— Тогда иди, — сказала она. — Иди и рисуй свои картины. И пусть их покупают богатые люди за большие деньги. Ты этого заслуживаешь. Роза засмеялась — тихо, коротко — и обняла её последний раз. Бедфорд-стрит встретила её с тишиной. Не той тишиной, к которой она привыкла на Нижнем Ист-Сайде, — тишиной усталости, которая опускалась на дом только после полуночи, когда наконец замолкали машинки, дети и ссоры. А другой тишиной — живой, дышащей, наполненной шелестом листьев и далёкими голосами, которые были именно фоном, а не основным звуком жизни. Комната была пустой. Роза поставила свои немногочисленные вещи в угол и встала посреди гостиной. Деревянный пол. Белые стены. Два южных окна, в которые в начале сентября лился ещё летний, густой и золотой свет. Она прошлась по комнате — четыре шага в одну сторону, четыре в другую. Остановилась у окна. На улице под деревом сидел тот же кот — или другой, она не знала. Он смотрел на неё с тем невозмутимым интересом, с которым коты смотрят на всё новое: не тревожась, не торопясь с выводами. Роза открыла окно. В комнату вошёл воздух — тёплый, с запахом деревьев и немного — далёкой пекарни откуда-то с соседней улицы. Она достала из свёртка портрет Джека — тот, новый, со спины в профиле— и прислонила его к стене под окном. Потом отступила и посмотрела. В этом свете он выглядел хорошо. По-новому — как будто попал наконец туда, где должен был быть.
— Видишь, Джек? — сказала она тихо. — Новое место. — Ты бы, наверное, сразу начал рисовать. Сказал бы, что свет тут правильный. Свет действительно был правильным. Она достала из сумки краски — те, которые удалось купить наконец нормальные, не самые дешёвые, — и бумагу. Поставила стул у окна, положила бумагу на колени. За окном деревья шелестели. Кот ушёл. По улице прошёл кто-то с тростью, медленно, не торопясь. Откуда-то слышалась скрипка — негромко, почти неразличимо, как музыка из другой комнаты. Роза взяла кисть. Она не знала ещё, что будет рисовать. Просто начала — как учил Джек. Отпустила руку. Посмотрела, куда она пойдёт. Рука пошла вперёд. Первый штрих лёг на бумагу легко и уверенно, словно искал это место так же долго, как и она сама. Это был не просто набросок улицы или кота под окном — это был набросок её новой жизни. В этом движении кисти не было страха перед чистым листом, который ещё недавно парализовал её в тесной, прокопчённой комнате на Нижнем Ист-Сайде. Здесь, в этом золотом потоке света, прошлое не исчезло, но оно перестало быть клеткой. Оно стало фундаментом. Роза рисовала, и вместе с каждым новым штрихом Гринвич-Виллидж принимал её в свои ряды — не как бедную девушку из трущоб, а уже, как художника, который наконец-то нашёл свой свет.