Страница 10 из 91
— Не похоже, — мягко парировал он. — Ты выглядишь.. измотанной. Это неполезно. Ни для тебя, ни для Сони. Она волнуется — Он сделал паузу, давая словам впитаться. — Я же предлагал помощь. Всё ещё предлагаю. Вернись — и всё будет как раньше. Ты сможешь видеться с дочерью, когда захочешь. Не нужно никому ничего доказывать.
— Особенно тебе? — язвительно бросила Аля.
— Особенно себе, — поправил он. Его голос стал тише, интимнее, будто предназначенным только для неё. — Ты себя губишь, Алёна. Твои руки.. Они были другими. Ухоженными. Они держали планшеты на совещаниях, а не дрова таскали. — Илья покачал головой и развел руками. — И все ради чего? Ради призрачного шанса заработать сумму, которую я могу положить на твой счёт завтра, просто чтобы ты перестала этим заниматься.
Он посмотрел на нее с сочувствием.
— Соня этого не понимает. Она просто хочет маму..
Это был удар ниже пояса. Точный и болезненный. Он всегда знал, куда бить.
— Уходи, Илья, — тихо сказала она, чувствуя, как подкатывает ком к горлу. От усталости, от злости, от беспомощности.
— Хорошо, — легко согласился он. — Но подумай. Мое предложение всё ещё в силе: дом, семья, стабильность. Всё, что тебе нужно, — это перестать бороться с ветряными мельницами. — Он повернулся к Маргарите Вениаминовне, снова превратившись в идеального зятя. — Маргарита Вениаминовна, спасибо за гостеприимство. Обязательно поцелую Сонечку за вас и передам привет от бабушки!
И он ушёл. Так же тихо и уверенно, как и появился. Оставив после себя тяжёлую, гнетущую тишину, разбавленную лишь запахом дорогого парфюма, который смешался с запахом хлеба и тушёнки.
Маргарита молча смотрела на закрытую дверь, потом на дочь.
— Видишь? — снова сказала она, и в её голосе слышалось странное торжество. — Он о тебе заботится. По-своему.
Аля не ответила. Она подошла к столу, взяла свою тарелку с остывшим пюре и вывалила всё в мусорное ведро.
Ей не было места здесь. Ни в этом доме, полном упрёков и чужих правил, ни в том, запертом на новый замок. Её место было там, во тьме, у старой печи, которая, несмотря ни на что, давала тепло. И которое она сама и разожгла.
— Я пойду, — сказала она, не глядя на мать. — Мне ещё тесто месить.
Она вышла на лестничную клетку. Дождь стучал по крыше. Внизу, у подъезда, стояла его дорогая машина. Он сидел внутри, и, ей показалось, он смотрел на неё через лобовое стекло. Смотрел с тем выражением, в котором было всё: и холодная уверенность победителя, и тень чего-то старого, давно похороненного — того, что когда-то могло быть любовью.
Аля отвернулась и натянула капюшон пониже. У неё не было времени на старые раны. У неё были дрожжи, которые ждали, чтобы подняться. И ярость, которой ещё предстояло превратиться в нечто большее.