Страница 31 из 48
— Слава, есть еще кое-что.. Кирилл. Вчера, когда я забирала его, я видела Вику. Она сидела в дорогом черном внедорожнике с каким-то мужчиной. Они курили, смеялись.. она даже не оглянулась назад, где оставила сына. Ей плевать на него, Слава. Он для неё — обуза, ненужная декорация.
Я глубоко вздохнула, глядя Славе прямо в глаза.
— Скажи мне правду, без юридических прикрас: могу ли я по закону забрать Кирилла себе? Я его родная тетя. Я не могу позволить ему вернуться к этой женщине. Она его погубит, он уже боится собственной тени и тишины. Могу я оформить опеку?
Вячеслав нахмурился, его пальцы начали ритмично постукивать по полированной столешнице — я уже знала, что это верный признак того, что его мозг просчитывает десятки ходов вперед.
— Юридически это настоящее «минное поле», Лена. Вика не лишена родительских прав. Для системы она — мать, у которой есть жилплощадь и какой-никакой доход. Чтобы забрать ребенка у живой матери, нужно доказать «реальную угрозу жизни» или «злостное уклонение от обязанностей». Вчерашний случай в саду — наш главный таран. У нас есть зафиксированный факт: мать не явилась, телефон был отключен, за мальчиком приехала тетя из другого города, потому что ребенок был брошен. Это серьезный повод для экстренной проверки органов опеки.
Он сделал паузу, внимательно изучая мою реакцию.
— Но ты должна понимать: как только мы нанесем этот удар, Дима и Вика взбесятся. Они объединятся. Они заявят, что ты похитила ребенка, чтобы шантажировать их в бракоразводном процессе. Они используют те сфабрикованные видео из отеля, чтобы выставить тебя аморальной личностью, которой в принципе нельзя доверять детей. Ты готова к тому, что на тебя выльют еще три ушата грязи?
— Я уже в этой грязи по самые уши, Слава, — горько, но спокойно усмехнулась я. — Терять мне больше нечего, кроме самих детей. Если Дима хочет видеть во мне монстра — пусть видит. Но я не оставлю Кирюшу в том аду. Если нужно будет воевать на два фронта — за дочь и за племянника — я буду воевать до последнего патрона.
Слава медленно, почти незаметно улыбнулся. Это была не дежурная улыбка адвоката, а теплое, искреннее выражение человеческой поддержки.
— Хорошо. Тогда план такой: сегодня же я отправляю официальный запрос в органы опеки по месту жительства Вики. Мы зафиксируем, что ребенок находится у тебя в интересах его безопасности до выяснения всех обстоятельств. Параллельно я начну «пробивать» тот черный внедорожник. У меня есть рычаги, мы узнаем, кто был за рулем. Если Вика связалась с криминалом или просто «проблемным» контингентом, это окончательно добьет её репутацию в суде.
Я почувствовала, как в груди впервые за долгие недели разливается странное тепло. Не только от горячего чая, но и от осознания того, что я больше не одна против всего этого безумия.
— Слава.. — я замялась, глядя на свои руки, — я ведь сейчас даже не могу оплатить твои услуги. Дима заблокировал мои счета, я буквально живу на те деньги, что тайком дает его мать..
Слава мягко, но решительно перебил меня, на мгновение накрыв своей широкой ладонью мою кисть.
— Лена, перестань. В этой истории есть вещи, которые не измеряются гонорарами. Я органически ненавижу несправедливость, особенно когда под удар попадают дети. И потом.. — он кивнул в сторону детской, откуда в этот момент донесся восторженный вопль Ильи: «Смотри, Кирилл, мы построили настоящий космодром!». — Кажется, мой сын наконец-то нашел того, кто понимает толк в серьезном строительстве. Считай это моим вкладом в счастливое детство Ильи. Ему давно был нужен друг.
На кухне воцарилась уютная тишина, прерываемая лишь мерным тиканьем настенных часов и беззаботным детским смехом из комнаты. Соня, утомившись от новых впечатлений, уснула прямо у меня на руках, уткнувшись теплым носиком в мой локоть. Я смотрела на Славу — этого уверенного, стального мужчину, который за один час разложил мой хаос на четкие юридические параграфы, — и вдруг поймала себя на мысли, что почти ничего не знаю о нем самом.
— Слава, — тихо позвала я, боясь спугнуть момент, — ты так самоотверженно защищаешь нас.. Но ты ведь сам один воспитываешь сына. Где его мама? Почему ты.. один?
Слава замер. Его пальцы, только что быстро порхавшие по клавиатуре, застыли в воздухе. Он медленно закрыл крышку ноутбука, словно отгораживаясь от рабочего мира, и посмотрел в окно. Его взгляд мгновенно изменился — стал прозрачным и бесконечно далеким.
— Катя умерла пять лет назад, — произнес он, и его голос прозвучал глухо, как шелест сухой листвы. — В тот самый день, когда родился Илья. Осложнения во время родов.. врачи сделали всё, что было в их силах, но её сердце просто не выдержало нагрузки.
У меня перехватило дыхание. Я невольно прижала Соню крепче к себе, чувствуя, как по спине пробежал холодок.
— О боже.. Слава, мне так жаль. Я не знала.
— Никто не знает, каково это — вернуться из роддома в пустую, звенящую тишиной квартиру с крошечным младенцем на руках, — продолжал он, глядя на свои ладони. — Когда ты должен светиться от счастья отцовства, а внутри у тебя — выжженная, мертвая пустыня. Первые полгода я жил как в густом тумане. Я боялся. До дрожи в коленях боялся даже подойти к его кроватке. Мне казалось, что я всё испорчу, что я не имею права быть ему и за отца, и за мать.. что я не справлюсь с этой ответственностью.
Он замолчал, подбирая слова, и я увидела, как в уголке его глаза блеснула тщательно скрываемая влага. Этот сильный человек сейчас казался беззащитным.
— Были ночи, когда он плакал от колик, а я сидел рядом на полу в темноте и выл вместе с ним от бессилия. Я остался совсем один, Лена. Родителей уже не было, друзья сочувствовали, но у каждого была своя жизнь, свои целые, счастливые семьи. А у меня был только этот маленький, пахнущий молоком и Катей сверток. Именно Илья вытащил меня из той ямы. В какой-то момент я понял: если я сдамся, если я сломаюсь, то её часть в этом мире исчезнет навсегда. Он стал моим смыслом, моим единственным якорем. Каждое его новое слово было для меня победой в войне, которую я вел сам с собой каждый день.
Я слушала его, и мое сердце сжималось от нежности и глубокого, безграничного уважения. Этот человек прошел через персональный ад, но не ожесточился, сохранив в себе способность сопереживать чужой боли.