Страница 52 из 153
Они как раз подошли к операционной. Мойна остановилась, заглянула в круглое окошко, прорезанное в двери, и зависла так надолго, что Канаи начал беспокоиться, не идет ли там операция. Но когда она наконец подвинулась, позволяя ему тоже заглянуть, он увидел, что комната абсолютно пуста, если не считать оборудования.
— На что вы смотрели? — удивился он.
— Мне просто нравится смотреть на новое оборудование, — рассмеялась она. — Кто знает? Может, если я закончу обучение, то однажды буду работать там сама.
— Конечно, будете.
— Бог весть, — поджала она губы.
Судя по голосу, мечты Мойны о работе медсестры были не просто обычным желанием — они были порождены страстью столь же могучей и полной воображения, как роман или поэма. Эта жажда напомнила ему, что значит стремиться стать лучше, заявить о своих претензиях на большой мир. Слушая Мойну, он словно смотрел в прошлое, на более раннее воплощение себя самого.
Канаи увидел в круглом окошке отражение лица Мойны рядом со своим. Она постучала по стеклу и указала в темные глубины операционной.
— Вон там родился мой Тутул, — сказала она. — Машима все устроила. Я была первой женщиной в моей семье, которая рожала в больнице. За мной ухаживали три медсестры, и они передавали ребенка друг другу, прежде чем вручить мне. А я думала только о том, какие они счастливые и как сильно я хотела бы стать одной из них.
Это страстное желание настолько откровенно светилось в ее лице, что Канаи охватила нежность, которую мы порой испытываем, натыкаясь на свои детские фотографии — фотографии, которые слишком откровенно раскрывают те желания, которые люди потом всю жизнь учатся лицемерно скрывать.
— Не волнуйся, Мойна, — успокоил Канаи, — скоро ты здесь окажешься.
И только произнеся это, он осознал, что обращался к ней как к туми[61], используя родственные формы обращения, не спросив на то формального позволения. В этом прозвучала близость, которой он не предполагал, но не стал извиняться, решив, что лучше сделать вид, будто ничего не произошло.