Страница 50 из 153
МОЙНА
Во второй половине дня Канаи вновь постучался в дверь Нилимы. И был рад увидеть, что она оделась и уже на ногах.
— Аре, Канаи, — улыбнулась она. — Вот и ты. За-ходи.
На лице тетушки не осталось и следа той душевной боли, что Канаи видел утром, и он решил, что перемена настроения вызвана тем, что она сидела за рабочим столом. Именно так, понял он, Нилима пережила смерть Нирмола и последовавшие за ней годы одиночества — погрузившись в работу.
— Мойна будет с минуты на минуту, — сообщила Нилима. — Я попросила ее показать тебе больницу.
— Чем именно Мойна здесь занимается?
— Она одна из наших стажерок. Она присоединилась к фонду много лет назад, когда мы запустили программу «Босоногая медсестра». Это выездной просветительский проект по оказанию медицинской помощи людям в отдаленных деревнях. Мы организуем для сестер базовую подготовку по гигиене, питанию, первой помощи, акушерству и прочему, что может пригодиться, — как действовать при утоплении, например, поскольку с такими ситуациями им часто приходится сталкиваться. Потом они возвращаются в свои деревни и уже сами проводят обучающие занятия.
— Но, полагаю, Мойну повысили в должности?
— Да, она больше не босоногая медсестра. Она учится, чтобы стать полноценной квалифицированной медицинской сестрой в больнице. Подала заявление пару лет назад, и поскольку у нее были очень хорошие показатели, мы ее с радостью приняли. Удивительно, что хотя она давно работала у нас, мы понятия не имели, кто она такая — в том смысле, что не знали, что она замужем за сыном Кушум. И узнали об этом почти случайно.
— А каким образом?
— Как-то раз на рынке, — начала рассказывать Нилима, — я увидела ее с молодым мужчиной и ребенком. Ты помнишь, что в последний раз я видела Фокира, когда ему было лет пять, поэтому, разумеется, не узнала его. Я сказала: «Мойна, так этот че́ле-чо́кра[57] твой муж?» И она ответила: «Да, Машима, это он». — «И как же его зовут?» И она сказала: «Фокир Мо́ндол». Имя довольно обычное, но я сразу догадалась. «Эки ре?[58] Кто ты? Ты Фокир нашей Кушум?» И он сказал да.
— Ну, по крайней мере, хотя бы тут все закончилось хорошо, — заметил Канаи. — Он здесь, в безопасности, на Лусибари.
— Если бы все было так просто, — вздохнула Нилима. — Однако, по правде говоря, все не так уж гладко.
— Вот как? Но почему?
Мойна была человеком и незаурядным, и амбициозным, рассказала Нилима. Благодаря только собственным усилиям, без какой-либо поддержки семьи она сумела получить образование. В их деревне не было школы, и она каждый день ходила пешком в соседнюю деревню за несколько километров. Отлично сдала выпускные экзамены и собиралась поступать в колледж, в Каннинге или в другом городе поблизости. Она все подготовила и даже получила сертификат о принадлежности к Зарегистрированной касте. Но семья воспротивилась перспективе ее отъезда и, чтобы разрушить ее планы, настояла, чтобы Мойна вышла замуж. Человеком, которого выбрали ей в мужья, и был Фокир — по всем отзывам, идеальный молодой парень, вот только он не умел ни читать, ни писать и зарабатывал на жизнь ловлей крабов.
— Но примечательно, что Мойна не отказалась от своей мечты, — продолжала Нилима. — Она решила выучиться на медсестру и заставила Фокира переехать на Лусибари, пока она проходит стажировку.
— А Фокир этому рад?
— Не думаю. Слышала, у них проблемы — может, именно поэтому он периодически исчезает. Подробностей я не знаю; девочки мне не все рассказывают. Но точно знаю, что у Мойны нелегкие времена. Сегодня утром, например, она сама не своя.
— Но ведь она пришла, да?
— Это так. Вообще-то она должна вот-вот появиться. Я отправила ее в больницу за кое-какими лекарствами.
— А Фокир еще не вернулся?
— Нет. И Мойна извелась от тревоги. Я попросила ее показать больницу, потому что надеялась, что это отвлечет ее хоть немного.
В дверь постучали, Нилима отозвалась:
— Мойна? Это ты?
— Да, Машима.
— Заходи.
Канаи обернулся и увидел на пороге молодую женщину, голова ее была покрыта сари. Поток света, льющийся в открытую дверь, оставлял ее лицо в тени, так что он мог разглядеть только три сверкающие точки — сережки и пирсинг в носу, на темном овале лица они сияли, как звезды.
— Мойна, это Канаи-бабу, — представила его Нилима. — Он мой племянник.
— Номошкар, — произнесла молодая женщина и вошла.
— Номошкар.
Лицо ее оказалось на свету, и Канаи заметил, что каджал[59] вокруг глаз слегка размазалась. Лицо девушки было смуглым, кожа нежной, а иссиня-черные волосы блестели от масла. Выделялись резко очерченные брови и острый подбородок — с первого взгляда ясно было, что она не из тех, кто стесняется противопоставить миру свою волю. Однако, судя по покрасневшим глазам, она только что плакала.
— Послушай, Канаи, — Машима перешла на английский, чтобы Мойна не поняла, — будь внимателен к девочке, она явно очень расстроена.
— Разумеется, — заверил Канаи.
— Тогда ладно, — сказала Нилима. — Полагаю, вам пора идти.
«Тогда ладно»! Не часто Канаи слышал, как тетушка говорит по-английски, и его поразил своеобразный и неожиданный выбор лексики. Ее бенгальский после многих лет жизни в стране приливов почти слился с местным диалектом, утратив характерные для городского воспитания интонации. Но английский — возможно, потому, что она так редко на нем говорила, — сохранился, как папоротник, застывший в янтаре, не тронутый временем и не испорченный безжалостным регулярным употреблением, идеальный образчик языка, выученного в школах Раджа. Это было словно слушать утраченный язык, диалект исчезнувшего колониального высшего класса, на котором говорили с безупречным произношением, как некогда преподавали на уроках ораторского искусства и в дискуссионных клубах.
Когда они направились по дорожке к больнице, Канаи спросил у Мойны:
— Машима рассказывала вам, что я знал вашу свекровь?
— Нет! — удивленно воскликнула Мойна. — Машима об этом не говорила. Вы правда ее знали?
— Да. Правда. Это, конечно, было очень давно. Ей было тогда лет пятнадцать. А я был еще младше.
— Какая она была?
— Я помню ее теж[60], — сказал Канаи. — Даже в своем юном возрасте она была очень сильной духом.
Мойна кивнула:
— Люди говорили, она была как ураган, джар.