Страница 35 из 153
Оказавшись на дальнем конце лодки, Пия увидела, что река поблескивает, словно ртуть. Все звезды, кроме самых ярких, скрыты луной, и, если не считать их единственной лампы, вокруг ни огонька — ни на суше, ни на воде. И ни звука, лишь плеск воды, ибо берег был так далеко, что даже лесных насекомых не слыхать. Пия никогда еще не видела, чтобы человеческий след был настолько эфемерным, почти неразличимым, разве что в открытом море. Однако, оглядев свою крошечную «ванную» при желтом свете лампы, Пия обнаружила, что удобства значительно превосходят ее ожидания. Целых полканистры пресной воды, а рядом ведро, полное солоноватой воды из реки, на подставочке кусок мыла, а возле него крошечный, но поразительный предмет — пластиковый пакетик шампуня. Она видела целые гирлянды таких, свисающих в чайной в Каннинге, но все равно, когда взяла шампунь в руки, его наличие показалось странно неуместным. Она бы и выбросила его, но вот только знала, что здесь, на острове, которым стала лодка, пакетик был своего рода сокровищем (за сколько крабов он был куплен?) и что положен он в ее честь. Выбросить его означало бы пренебречь подношением, поэтому, хотя ей меньше всего хотелось сейчас пользоваться шампунем, она нанесла немного на волосы и смыла, надеясь, что по пузырям, плывущим по воде, они догадаются, что она приняла дар и воспользовалась им.
И только когда она задрожала от холода, скорчившись на корточках на мокрых досках и обхватив колени, Пия вспомнила, что у нее нет ни полотенца, ни чего-нибудь еще, чтобы вытереться. Однако дальнейшие поиски показали, что даже это предусмотрено: на бамбуковом навесе для нее был оставлен один из прямоугольников клетчатой ткани. Ткань была сухая, то есть пролежала там уже некоторое время. Когда Пия взяла материю в руки, у нее возникло ощущение, что это та самая набедренная повязка Фокира, в которой он за ней нырнул. Она знала, что эти куски ткани служат для многих целей, и, поднеся ее к носу, почувствовала, будто вдыхает жар солнца и металлический запах илистой реки, а также солоноватость его пота.
Она вспомнила, где видела раньше такое полотенце — оно было привязано к дверной ручке отцовского гардероба, в квартире на одиннадцатом этаже, где прошло ее детство. За годы ее взросления ткань состарилась и выцвела, и Пия выбросила бы ее, если б не протесты отца. Вообще-то он совершенно не был сентиментален, особенно если дело касалось «дома». Там, где другие стремились сохранить воспоминания о «старой стране», он всегда старался стереть их. Ноги его стоят в настоящем, любил он говорить, имея в виду, что ноги прочно утвердились на ступенях карьерной лестницы его компании. Но когда Пия спросила, можно ли выбросить этот истлевший кусок старой тряпки, он был потрясен до глубины души. Он с ним уже много лет, сказал отец, это почти часть его тела, как волосы или обрезки ногтей, его удача вплетена в эту ткань, он и помыслить не может, чтобы расстаться с ней, выбросить это… Как же он это назвал? Когда-то Пия знала слово, но время стерло его из памяти.