Голодный прилив

НА БЕРЕГУ

Когда лодка достигла Горджонтулы, должно быть, начался отлив, но уровень воды был выше, чем все, что Пия видела раньше. Ураганный ветер дул с такой силой, что поверхность реки накренилась, вода вздымалась, словно склон холма, который тянулся далеко за берега острова. Фокир сумел провести лодку через заслон из мангровых корней прямо в густые заросли. Пия заметила, что он направил лодку не к обычному месту высадки на Горджонтулу, вместо этого он повел суденышко к самой высокой точке острова, мысу, выступающему в реку.

Когда нос лодки почти ткнулся в ствол дерева, Фокир перемахнул через планшир и потянул лодку вглубь зарослей. Он встал впереди, где легче маневрировать, а Пия переместилась за корму, всем весом налегая сзади. Вместе они смогли затолкать лодку в такое место, где она крепко застряла между стволами деревьев. Потом Фокир запрыгнул обратно и убрал крышку с заднего трюма. Пия тоже забралась обратно в лодку, заглянула через плечо Фокира и увидела, что трюм и его содержимое пережили удары ветра. Помимо плиты и посуды, там валялись несколько протеиновых батончиков и две бутылки воды. Пия засунула батончики в карман джинсов и протянула Фокиру одну из бутылок. Хотя в горле пересохло, она сделала всего несколько экономных глотков: неизвестно, сколько продлится ненастье.

Потом Фокир вытащил старое сари, которое он давал Пии вместо подушки. Он скрутил ткань в веревку и жестом велел Пии завязать ее на талии. Она не поняла смысла, но сделала, как велено. Пока она занималась этим, Фокир залез в трюм еще раз и извлек оттуда свернутую леску, которую он использовал для ловли крабов. Он вручил Пии нейлоновый моток и показал, что держать нужно осторожно из-за острых глиняных черепков и приманки, привязанной к леске. Они вылезли из лодки, и Фокир, закрывая моток от ветра своим телом, показал, как разматывать леску. Он перевернул лодку и пропустил леску через шпангоуты, а затем обернул вокруг стволов соседних деревьев. Пия быстро сообразила, что ее задача только следить, чтобы леска оставалась натянутой при разматывании, — любая слабина мгновенно подхватывалась ветром, который грозил превратить грузила и наживку в реактивные снаряды.

Через несколько минут снасть превратилась в плотную паутину, накрепко сцепившую лодку с лесом. Однако, несмотря на все предосторожности, Фокир не смог уберечься от острых деталей. К тому времени, как он закончил, его лицо и грудь были испещрены порезами и царапинами.

Взяв Пию за руку, он повел ее дальше вглубь острова, низко склоняясь под ветром. Они подошли к дереву необычно высокому и могучему для мангрового леса. Фокир жестом показал, что надо взобраться, и Пия тут же подтянулась на ветке, а он последовал за ней. Когда они оказались примерно в трех метрах над землей, Фокир выбрал ветку покрепче и велел Пии сесть верхом на нее, лицом к стволу. Потом сам уселся позади, как пассажир на мотоцикле, и знаком попросил свернутое сари, завязанное у нее на поясе. Теперь Пия поняла, в чем дело — он собирался привязать их обоих к стволу дерева. Она подала Фокиру один конец ткани и помогла обернуть эту веревку вокруг ствола. Еще один оборот, и вот сари полностью размотано, и Фокир завязал его концы в тугой узел.

И без того могучий ураган набирал силу. В какой-то момент гул его стал таким громким, что само звучание изменилось. Это больше не было звуком ветра, но некой иной стихии — привычные дуновения, вздохи и шелест превратились в глубокий оглушительный грохот, как будто сама земля пришла в движение. Воздух был наполнен чем-то вроде тумана, только туман этот состоял не из капель воды, а из древесной трухи. Эта плотная завеса еще больше ухудшала видимость в уже сгущающейся тьме. Свет стал тусклым, как бывает с приближением ночи, но часы Пии показывали только час пополудни. Трудно было представить, что ветер может стать еще сильнее и яростнее, но Пия знала, что так оно и будет.

Босой, покрытый грязью, Канаи перебрался через дамбу и скорчился внизу, прячась от ветра. Промокнув до нитки, он чувствовал, как ветер становится холоднее, усиливаясь; обхватив себя руками, весь дрожа, Канаи посмотрел на небо.

Утратив последние следы синевы, небо, однако, не стало равномерно темным, облака над головой приобрели множество оттенков, от пепельно-серого до свинцового сине-черного. Облако, казалось, состоит из множества отдельных слоев, каждый из которых отличался тончайшими полутонами, каждый двигался по собственной траектории. Как будто небо стало темным зеркалом для вод страны приливов с их бесчисленными пересекающимися течениями, водоворотами и вихрями, со своими едва заметными, но все же различимыми отличиями в цвете.

Казуарины, растущие вдоль дамбы, согнулись под ветром почти пополам, а листья кокосовых пальм скрутило в узлы, напоминающие языки пламени. В результате Канаи удалось заглянуть гораздо дальше во внутреннее пространство острова, чем в иных обстоятельствах. Больницу, одну из самых высоких построек Лусибари, было видно сразу.

Он побежал к больнице, но уже через несколько шагов вынужден был притормозить, потому что тропа была скользкой и ноги разъезжались в грязи. За всю дорогу он никого не встретил — жители острова, наверное, покинули свои жилища, а те, что остались, забаррикадировались за закрытыми дверями. Но едва показались ворота больничного комплекса, Канаи увидел, как туда тянутся цепочки людей, ищущих укрытия внутри больницы, — и понятно почему, ведь в приземистой основательности строения было нечто вселяющее уверенность. Люди шли в основном пешком, но многие прибывали на велофургонах, главным образом старики и детвора. Канаи слился с толпой и, ступив под портик здания, увидел, что тут налажена полномасштабная эвакуация. Группы медсестер и волонтеров сопровождали пациентов по коридорам, помогали им подняться по лестнице, ведущей в укрепленное противоциклонное убежище на верхнем этаже.

В дальнем конце веранды первого этажа виднелась миниатюрная фигурка маленького мальчика. Протиснувшись сквозь толпу, Канаи подошел к нему.

— Тутул? — Мальчик не узнал его и ничего не ответил, тогда Канаи присел на корточки и спросил: — Тутул, где твоя мама?

Тутул кивнул в сторону одной из палат, и едва Канаи поднялся, чтобы направиться туда, из палаты выбежала Мойна, в белой униформе медсестры. Она уставилась на его мокрую лунги и облепленную грязью рубаху — Мойна явно не узнала его.

— Мойна, это я, Канаи.

Мойна испуганно прикрыла рот ладонью, глядя на него.

— Но что с вами произошло, Канаи-бабу?