Голодный прилив

Мы затащили лодку поглубже в мангровые заросли, где ее не видно было с воды. Полиция уже затопила все лодки поселенцев, рассказал мне Хорен. Тщательно замаскировав нашу и захватив привезенные запасы еды и воды, мы осторожно двинулись вдоль берега к хижине Кушум.

Удивительно, но мы застали ее в приподнятом настроении. Остаток ночи мы убеждали ее уехать, но она на все отвечала отказом.

— Куда я пойду? — просто сказала она. — Нет другого места, где я хотела бы жить.

Мы рассказали ей про слухи, про головорезов, собирающихся в окрестностях, про готовящееся нападение. Хорен видел их — целыми автобусами их навезли сюда.

— Что они сделают? — возразила Кушум. — Нас здесь по-прежнему больше десяти тысяч человек. Просто нужно верить.

— Но как же Фокир? — вмешался я. — А если вдруг что-то случится? Что станет с ним?

— Да, — поддержал Хорен. — Если сама не хочешь уезжать, позволь мне забрать его на несколько дней. Когда все уляжется, я привезу его обратно.

Кушум определенно уже обдумала такой вариант.

— Хорошо, — согласилась она. — Давайте поступим так: забирайте с собой Фокира, подержите его на Шатджелиа несколько дней. Как только шум затихнет, вернете его домой.

К тому времени уже рассвело и поздно было отплывать.

— Придется ждать ночи, — сказал Хорен, — чтобы можно было в темноте пробраться мимо полиции.

И тут настал момент преподнести сюрприз.

— Хорен, я остаюсь, — объявил я.

Они были потрясены и не поверили, беспрерывно спрашивали, почему я хочу остаться, но я уклонялся от ответа. Я мог бы рассказать им многое: о лекарствах, которые дожидались меня на Лусибари, о разговоре Нилимы с врачом, о пустоте дней, проведенных в кабинете. Но все это не имело ни малейшего значения. Правда заключалась в том, что причина моя была очень проста. Я вытащил вот эту тетрадь и сказал:

— Я должен остаться, потому что мне нужно кое-что написать.

Мое время истекло. Свеча потрескивает, карандаш стерся до крошечного огрызка. Я слышу их шаги, они, как ни странно, смеются, подходя к хижине. Я знаю, что Хорен захочет отплыть как можно скорее, ведь рассвет уже не за горами. Я и не думал, что смогу исписать всю тетрадь, но именно так и вышло. Нет смысла хранить ее здесь, я передам тетрадь Хорену в надежде, что она отыщет путь к тебе, Канаи. Я уверен, что к тебе мир прислушается с гораздо большим вниманием, чем ко мне. Может быть, ты придумаешь, что делать. Я всегда верил в молодых. Ваше поколение, я знаю, будет богаче идеалами, менее цинично, менее эгоистично, чем мое.

Они вошли, я вижу их лица в свете свечи. В их улыбках я вижу строки Поэта:

Руки Канаи дрожали, когда он опустил тетрадку. Керосиновые испарения от лампы заполнили каюту, он чувствовал, что задыхается. Подхватив с койки одеяло, он набросил его на плечи и вышел на палубу. Резкий запах биди коснулся ноздрей, Канаи глянул влево, в сторону носа.

Там в одном из кресел сидел Хорен. Курил, задрав ноги на планшир. На звук закрывшейся двери каюты он обернулся.

— Все не спишь?

— Ага, — отозвался Канаи. — Только что закончил читать дядину тетрадь.

Хорен лишь равнодушно хмыкнул в ответ.

Канаи устроился в соседнем кресле.

— Там заканчивается тем, как вы с Фокиром уплываете на твоей лодке.

Хорен устремил взгляд вниз, на воду, словно заглядывая в далекое прошлое.

— Нам надо было отплыть чуть раньше, — бесстрастно произнес он. — Течение было бы нам на руку.

— А что после этого произошло на Мориджапи? Ты знаешь?

Хорен глубоко затянулся биди.

— Я знаю не больше, чем остальные. Это все только слухи.

— И что за слухи?

Облачко дыма вырвалось из носа Хорена.

— Мы слыхали, что на следующий день на них напали. На катерах, маленьких шлюпках динги и бхатботи привезли тех бандитов, что собирались в окрестностях острова. Они сожгли хижины поселенцев, утопили их лодки, опустошили поля, — сдержанно проворчал Хорен в обычной своей манере. — Все, что можете представить, вот все это они и сделали.

— А Кушум и мой дядя? Что случилось с ними?

— В точности никто не знает, я лишь слышал, что группу женщин силой уволокли куда-то, и Кушум была среди них. Люди говорят, их использовали, а потом бросили в реку, чтобы их унесло приливом. Десятки поселенцев были убиты в тот день. Море забрало всех.

— А мой дядя?

— Его затолкали в автобус вместе с остальными беженцами. Их должны были отправить туда, откуда они пришли, — в Мадхья-Прадеш или куда-то еще. Но, должно быть, его в какой-то момент отпустили, потому что он вернулся в Каннинг.

Здесь Хорен замолчал и принялся шарить по карманам, бормоча ругательства себе под нос. Когда он отыскал и закурил очередную биди, Канаи понял, что старик пытается отвлечь внимание, чтобы увести разговор от Нирмола и Кушум. И не удивился, когда тот дружески проговорил как ни в чем не бывало:

— В какое время вы хотите отплыть завтра утром?

Но Канаи не собирался позволить ему сменить тему.

— Расскажи мне, Хорен-да, — сказал он, — про моего дядю. Это ты отвез его на Мориджапи. Почему, по-твоему, он так привязался к этому месту?

— Потому же, что и остальные, — пожал плечами Хорен.

— Но Кушум и Фокир, в конце концов, твои родственники, — возразил Канаи, — понятно, что ты беспокоился о них. Но почему Саар? Почему это так много значило для него?

— Ваш дядя был очень необычным человеком. — Хорен затянулся, выпустил дым и после паузы продолжил: — Кое-кто считал, что он был сумасшедшим. Как говорится, невозможно объяснить, что сделает безумец, как невозможно понять, что съест коза.

— Но скажи, Хорен-да, — не унимался Канаи, — как ты думаешь, может, он был влюблен в Кушум?

Хорен поднялся на ноги и фыркнул так, что стало понятно — его терпение на исходе.

— Канаи-бабу, — раздраженно отрезал он, — я человек неграмотный. Вы толкуете о вещах, о которых думают городские. У меня на такое нет времени. — Он щелчком отбросил биди, и окурок с шипением погрузился в воду. — Шли бы вы спать. Мы завтра рано отплываем.