Страница 11 из 21
Осунувшееся лицо мужчины с редеющими волосами и аккуратной короткой бородкой выглянуло наружу. Алан был старше меня всего на несколько лет — значит, ему было чуть за пятьдесят, — и казалось невозможным, чтобы он так постарел всего за три с небольшим года. Но это было именно так. Морщины на лице стали гораздо глубже, синяки под глазами — гораздо чернее, и волос убавилось заметно с нашей последней встречи. Но лукавая улыбка осталась прежней.
— Ну надо же, кто пришёл, — произнёс он мягким голосом, который я с теплом помнил. — Призрак Рождества Прошлого, полагаю?
— Боюсь, нет, — сказал я. — Но, кажется, я от него удираю.
— Разве не все мы?
Я тоже невольно чуть улыбнулся.
— Чарли Черроне, — произнёс он, словно называя моё имя вслух, делал меня настоящим. Дверь распахнулась шире, и он протянул руку, положил ладонь на моё плечо и притянул к себе. Мы обнялись. Его стало меньше — тело более хрупкое, чем прежде, — и от него исходил едва уловимый запах приятного одеколона. — Боже мой, — прошептал он, — как хорошо тебя видеть.
— Тебя тоже.
Мы разомкнули объятия, и Алан пропустил меня внутрь. Квартира была похожа на ту, которую я помнил, но выглядела уже не такой обжитой. Они с Гэри были чем-то вроде странной парочки — Гэри нередко был немного неряхой, а Алан всегда отличался аккуратностью и порядком. Хотя средств никогда не было в избытке, Алан всегда декорировал квартиру со сдержанным, классическим вкусом, который делал маленькое пространство тёплым, живым и гостеприимным, и поддерживал чистоту и порядок. Но квартира стала настолько упорядоченной и маниакально чистой, что в ней ощущалась безжизненная, антисептическая атмосфера музея. Единственным, что явно выбивалось из общего вида, была крохотная настольная ёлочка. Несмотря на то что она была миленькой, лучшие её дни остались позади, и выглядела она так, словно Алан нашёл её в мусорном баке.
— Прости, что заявился после всего этого времени без предупреждения, — сказал я.
— Не говори глупостей, какой чудесный сюрприз. — Он указал жестом на моё пальто.
Я снял вязаную шапку, запихнул в карман, потом вышел из пальто и отдал Алану. Он повесил его на отдельно стоящую вешалку у двери. — Я как раз поставил воду для горячего шоколада — знаю, знаю, прямо Донна Рид — хочешь? Или могу сделать чай, кофе. Если только это не визит под водку — тогда открою бутылку.
— Что-нибудь тёплое, спасибо.
Он подошёл ближе, скрестил руки на груди. Алан всегда был худым, но от потерянного в последние годы веса казался хрупким и тонким. Его усталые глаза изучали мои, и я видел: он тоже удивлён переменам во мне. Осторожно, почти осторожно, он спросил: — Как Дженна?
Я стоял как болван, не зная, что сказать.
Он прикрыл рот рукой. — Скажи, что с ней всё в порядке.
— Да, ничего такого, она просто… в общем… мы расстались.
Он казался одновременно облегчённым, расстроенным и потрясённым. — Ну только не вы двое.
Я кивнул.
Алан указал на ближайший диван. — Садись.
Я сел, а он примостился на краю удобного кресла напротив. За окном выл ветер — будто напоминая, что здесь мне долго не спрятаться. Рано или поздно я снова окажусь там, во власти ночи и того, что движется в её тенях.
— Как ты? — спросил я.
— Не обо мне речь. Ты в порядке?
Я немного подумал, прежде чем ответить. — Пока не знаю.
— Честно. — Он нервно поправил и без того ровно сложенные журналы на безупречном стеклянном журнальном столике между нами.
Я изложил ему сокращённую версию произошедшего. Удивлённый и опечаленный, он долго молчал. Наконец произнёс: — Мне так жаль. Но Дженна всегда была без ума от тебя. Она совершила страшную ошибку, только и всего. Рано или поздно она это поймёт. — Он деликатно почесал бородку и вздохнул. — Зачем мы причиняем друг другу столько боли?
— Зачем нет? Весь чёртов мир летит в пропасть.
— Только не надо так веселиться, ладно? — В этот момент из кухни донёсся свист чайника. Алан встал с кресла и направился туда. — Мигом вернусь.
Один в комнате, я окунулся во все свои старые воспоминания об этом месте. Мы с Дженной провели здесь бесчисленные часы, а Алан с Гэри в своё время устраивали здесь эпические вечеринки. Долгие годы у нас были кинопросмотры: мы собирались все вместе, ужинали с выпивкой, а потом устраивались с огромной миской попкорна на всех и смотрели классику. В другие вечера играли в карты или настольные игры или шли в один из местных театров — в кино или на спектакль. Но больше всего мне нравились вечера дома. Алан и Гэри были старше нас всего на несколько лет, но мы все были тогда такими молодыми, только-только начинавшими нащупывать свой путь. Я заметил на стене обрамлённую репродукцию обложки первого опубликованного романа Алана и вспомнил, как его приняли к публикации. Алан был так счастлив, и Гэри так им гордился. Мы все вместе отмечали это за ужином. Я предполагал, что Алан по-прежнему пишет на полную ставку, но с теплом вспоминал времена, когда он работал на обычной работе и писал урывками — нередко неистово барабаня по своей старой пишущей машинке далеко за полночь. За прошедшие годы Алан продал несколько романов и, хотя в список бестселлеров никогда не попадал, вполне прилично зарабатывал. При этом продолжал жить в этом квартале, хотя явно уже давно мог себе позволить другое. Дженна как-то раз спросила его, почему, и он сказал, что это его дом — его и Гэри дом — и он не видит причин его бросать только потому, что может. «Это помогает мне помнить, — сказал он. — И мне это нужно — помнить.» Тогда я не понял, но теперь знал точно, что он имел в виду.
В квартире было хорошо и тепло. Озноб почти прошёл, и руки уже не были такими красными и ноющими. Немного придя в себя, я встал и подошёл к книжному шкафу у дальней стены. На средней полке в центре, среди других фотографий, стоял снимок Алана и Гэри — а рядом и фото нас с Дженной. Я взял фотографию старых друзей. Снятые на вечеринке у нас в квартире напротив, они смеялись, танцевали щека к щеке и кривлялись перед камерой. Такие молодые, такие неуязвимые. Мы все. Я почувствовал, что улыбаюсь. Я не только помнил день, когда был сделан этот снимок, — именно я его и сделал. Глядя в глаза Гэри, я пытался вспомнить его голос, вспомнить его точно таким, каким он был на фотографии — острым на язык, умным и добрым, — а не таким, каким он стал, когда тяжело заболел.
— Что ты делаешь?
Я обернулся. Алан стоял у дивана с двумя кружками горячего шоколада. — Вспоминаю, — сказал я.
— Это моя любимая наша фотография.