Страница 39 из 162
Рука Минь дрогнула, и горячий чай выплеснулся на стол. Лужица растеклась до самого края и закапала на ковер, как кровь, выпущенная при кровопускании. Острая боль пронзила грудную клетку Минь Фам. Ей будто вонзили нож в сердце. Она постаралась ничем себя не выдать, но такую сильную боль ей было не скрыть. Дрожащими руками она попыталась прибрать за собой, но сделала только хуже.
— Минь! — вскрикнула Маи. От злости не осталось и следа, живчик разгладился. Она бросилась к сестре и обняла ее. — Что с тобой? Что-то болит?
— Все хорошо, — соврала Минь и постаралась сесть прямо. — Немножко пучит, только и всего.
На самом деле ей было плохо. Она уже давно жила с этой болью в груди. Собиралась наведаться к старому травнику-вьетнамцу, к которому ходила последние двадцать лет, но все было недосуг. Не хотелось знать правду. Что, если она неизлечимо больна? Нет, страх она заперла глубоко внутри. Она жива, она дышит — только это имеет значение, а затевать бумажную волокиту вроде оформления медицинской страховки или ходить по западным врачам незачем.
Минь Фам заметила, что Маи все еще обнимает ее. Последний раз она была такой ласковой в детстве.
— Что на тебя нашло? Я же не умираю! — Минь вывернулась из объятий сестры.
Маи Нгуен сразу же убрала руки, отстранилась, разгладила заломы на льняных брюках, а потом вернулась на свое место, прямая, как жердь.
— Знаю, что не умираешь. Я не видела тебя десять лет. Я же не знаю, что с тобой приключилось за это время! Может, ты раком успела переболеть? — буркнула Маи и пристально посмотрела на сестру. — Хотя, судя по объему твоей талии, ты этот рак съела.
Минь Фам вскочила, превозмогая боль в груди, и схватила собственную поддельную сумку от «Луи Вюиттон» со стола.
— Я ухожу. Я пришла сюда не для того, чтобы терпеть оскорбления. Ты как была жалкой десять лет назад, так жалкой и осталась, и невыносимой вдобавок. Неудивительно, что все тебя бросили. Наверное, только я и отвечаю на твои звонки.
Маи побагровела. Минь Фам никогда ни с кем не пререкалась, тем более со старшей сестрой, — такой она человек.
— Сядь, Минь, — велела она; тон был командный, но она прятала глаза. — Я не ссориться пришла, а… узнать, как ты поживаешь.
Пока сестра не ушла, Маи подозвала официантку с тарелками конджи на тележке и выбрала плошку рисовой каши, сдобренной лепестками сушеной свинины. Потом подозвала другую, которая развозила кай-лан; зеленые листья, обжаренные с чесноком, поблескивали в свете дешевых ламп. А официантку с жареными куриными лапками пришлось останавливать чуть ли не силой, перехватив ее, как профессиональный игрок в американский футбол — мяч.
Минь Фам села на место, подозрительно глядя на сестру.
— Что ты делаешь?
Маи составляла небольшие металлические контейнеры в центре стола. Потом она выложила немного конджи в глубокую тарелку, сбрызнула маслом с чили, сверху положила кай-лан и куриную лапку и поставила перед Минь, придвинув к ней бутылочку темного соевого соуса.
— Дай мне позаботиться о тебе. Или уже нельзя? — бросила Маи.
— Я могу сама о себе позаботиться.
— Конечно, можешь.
И все-таки подозрительно. Минь Фам начала есть, настороженно наблюдая за старшей сестрой. Что ей нужно? Забрать себе дом в Санта-Ане? Попросить об одолжении для одной из дочерей? Она умирает и хочет помириться?
Немного помолчав, Маи тихо спросила:
— У тебя ведь не рак?
Минь Фам хрипло рассмеялась, изо рта во все стороны полетели рисовые зерна.
— Конечно нет! Не говори глупости — я двадцать лет ставлю банки на спину по три раза в неделю, я неубиваемая! Здоровая, как никогда!
Но в глубине души Минь Фам боялась, и страх перед тем, чтó одолевало ее организм, выходил из-под контроля. Может, Будда посылает ей знак и пришло наконец время покинуть этот мир? Тут она подумала о своей единственной дочери, о Джойс, и стало еще страшнее. Тогда она решила в тот же день привести в порядок все дела. Составить завещание. Распорядиться, какую фотографию взять для похорон. Нужно еще вспомнить, куда она задевала все украшения, нефрит, золотые слитки и двадцать тысяч долларов наличными. Обыскать каждый уголок в доме. Она нарочно не показывала свои богатства мужу — вдруг они разведутся и придется делить? Беда в том, что за долгие годы она, как белка по осени, припрятала столько добра, что всего не упомнить. Самое главное — дочь; нужно убедиться, что о ней позаботятся в этой жизни и в следующей.
— Как поживает Джойс?
Чой ой
, она у тебя одна и так далеко! Скажи ей, чтобы возвращалась в округ Ориндж, хоть приглядит за тобой. Ты ведь не в лучшей форме. — Маи всосала кожицу тушеной куриной лапки. — Нью-Йорк холодный и опасный. Ее там, поди, уже сто раз ограбили! Как ей только удается сводить концы с концами — она же гуманитарий! Давно бы померла на улице.
Минь сощурилась. Даже если она одной ногой в могиле, лучше умереть, чем терпеть подобные пытки от сестры.
— Я говорила Джойс, что в Лос-Анджелесе полно работы для кураторов, но возвращаться она не хочет. Она нужна в Нью-Йорке.
Минь Фам выпрямилась и прокашлялась; зернышки риса, застрявшие между зубами, полетели изо рта. Сейчас начнется. Она приготовилась вывалить сестре все достижения своей дочери, пусть подавится! Надо ее уделать! Минь, конечно, ни за что не признается, как сильно завидует племянницам — они-то успешнее ее дочери. Она достала из чертогов разума свой меч и начала точить его.
— Джойс — специалист очень узкого профиля, знаешь ли. Не всякий умеет то, что делает она. В магистратуре она была лучшей на потоке! Ей сразу предложили работу в Нью-Йорке, а ее одногруппники до сих пор никуда не устроились.