Приключение в Зиму

Глава 8 ЛИДА

Глава 8 ЛИДА

Неуловимой поступью проходит ещё четыре дня.

Мы скромно отмечаем праздник Валентии, отужинав жертвенным кроликом и пригубив терпкого согревающего напитка из сосновых шишек и крови самого животного. Делимся друг с другом историями: я рассказываю Армону о своих путешествиях по России, а он — о том, как скитался по миру в поисках своего места после того, как погибли все его родные.

Мой покрытый сумраком траура и печали Демон не вдаётся в детали их смерти. Он просто упоминает, что они сгинули от эпидемии. И честно, когда я увидела его мрачнее мрачного лицо, мне самой не захотелось, чтобы он погружался в эти бередящие раны воспоминания.

Я знаю, что такое скорбь. Сама похоронила близких одного за другим: деда, бабушку, отца и сестру… И, конечно, иногда она может посетить нас, как старая угрюмая подруга. Но ненадолго. Потому что её место всё же на кладбище, а не среди живых.

После того, как Армон поставил незримое многоточие в своём кратком монологе, каждый из нас погрузился в свои мысли и устремил взгляд на пляшущий огонь в печи. Я думаю о том, как мы тесно сблизились за эти три года. Как мне не хватает музыки, сладостей и смены сезонов года. А мой отстранённый Демон… Не знаю… За всё это время я так и не смогла разгадать, о чём же он думает.

Я знаю, что когда Армон чем-то недоволен, он становится устрашающе серьёзным: его острое лицо с колючей щетиной застывает непроницаемой маской, а в чёрных глазах расстилается леденящая душу тьма. Когда Демон в хорошем расположении духа, у него просто серьёзное выражение лица, и лишь изредка на нём появляется улыбка. А сейчас он… глубоко задумчивый. И мне от этого не по себе: такое ощущение, что дух Армона бродит где-то далеко, в то время как его тело находится рядом со мной.

У него такие застывшие глаза: вроде направлены на затухающее пламя, но как будто смотрят сквозь него. И тело такое неподвижное, каменное и холодное. Прямо как у того насмерть замёрзшего юноши, на которого мы недавно наткнулись в лесу: он также неподвижно сидел под деревом, смотрел в никуда и покрытой инеем рукой держался за рукоять меча.

Я веду плечами в попытке стряхнуть с себя жуткое наваждение. И только сейчас замечаю, что продрогла до костей.

В недоумении поворачиваюсь к входной двери и вижу, что она открыта. И не просто открыта, а ходит ходуном от промозглого ветра. И судя по тому, сколько снега намело на порог, открылась она давно.

— Что за…? — встаю, не в силах уложить происходящее в голове. Как так получилось, что крепкий деревянный засов разломился пополам, а мы этого даже не услышали? Более того, почему мы сразу не заметили, как налетел холод? И что страннее всего, когда пламя в печи вдруг стало ярко-синим?

Пытаюсь дозваться до Армона. Но он глух и ужасно холодный, точно мертвец.

Меня начинает накрывать паникой, а горло сдавливает от накатывающих слёз.

Неужели всё вот так и закончится? Меня что, всю жизнь будет преследовать чувство потери?

— Армон… — шепчу, вглядываясь в его остекленевшие глаза. — Прошу, не шути со мной так… — обхватываю его холодные щёки. — Если это ещё одно из твоих испытаний, то я не вынесу его…

Внезапно с улицы начинают доноситься звуки сражений, а наше крыльцо охватывает пламя.

Я выбегаю в колючие объятия зимы и, как потерянный ребёнок, застываю посреди вакханалии. Драконы в красных, белых, грифельных, синих, тёмно-коричневых и зелёных плащах бьются друг с другом не на жизнь, а на смерть. Заснеженное поле то и дело усеивается истерзанными трупами. На ветвях раскидистых деревьев, что окружили пристанище смерти, висят вздёрнутые горящие тела. А в реке слева от меня на тихих волнах покачиваются обезглавленные покойники.

Несмотря на то, что Демон вот уже на протяжении трёх лет закаливает моё тело и дух, и мы стабильно раз в неделю наталкиваемся на чьи-нибудь трупы, открывшееся зрелище вселяет в меня неописуемый ужас.

Я и представить не могла, что однажды мне доведётся столкнуться с нечто подобным. Мне вместе со своей святой наивностью хотелось верить в то, что этот мир не настолько жесток, как он представился мне вначале или как его описывал Армон. А теперь… суровая правда бьёт меня под дых. Да так, что сердце бьётся через раз, а дыхание становится прерывистым, натужным и тяжёлым.

Я в панике ищу пути отступления, но мои ноги врастают в окровавленный снег. Не могу ни пошевелиться, ни закричать. Да и смысл надрывать глотку? Ко мне всё равно никто не придёт на помощь: Армон… Он… Я предоставлена сама себе. И моя жизнь исключительно в моих руках.

Вдруг истошные вопли войны затихают. Так, словно кто-то выкрутил звук на минимум. И до меня начинает долетать чьё-то женское пение: меланхоличное, негромкое и лишённое слов.

Какая-то невидимая сила подталкивает меня к нему. Заставляет переступать через безжизненные тела. И уворачиваться от смертоносных клинков.

На периферии сознания тенью промелькивает здравая мысль, что на месте, где стоит наша с Армоном избушка, не должно быть никаких рек и так близко растущих деревьев. Тем более таких, отдалённо напоминающих берёзу с размером ствола, как у многовекового дуба. Но она, так и не успев развиться, исчезает, стоит мне только остановиться напротив женской фигуры в траурных одеждах.

В потаённом уголке души я знаю эту смертельно-бледную незнакомку. Зачастую её представляют старухой с косой. Но передо мной довольно молодая женщина примерно моих лет. Хотя утверждать не берусь, поскольку из-за её болезненной худобы трудно определить настоящий возраст.

Помимо того, в её руках нет никакого орудия для отлова душ. В них — человеческие черепа, в которые она увлечённо засаживает цветы: в какие-то чёрные и склизкие, в какие-то белые и смердящие, а в какие-то жёлтые и не раскрытые.

«Цветочных» останков настолько много, что они сами, как растения, усеяли огромное заснеженное поле. Причём у каждого свой цветок, что от обилия красок рябит в глазах. За три года проживания здесь я настолько привыкла к приглушённым тонам, что эта костяная оранжерея выглядит чем-то инородным. Отталкивающим. Но в то же время пугающе прекрасным.

— Нравится? — её обманчиво-ласковый голос звучит словно ото всюду: от хлёсткого ветра и стылой безжизненной земли, от «кричащих» от ужаса трупов и охваченных синим пламенем деревьев. В какой-то момент мне даже начинает казаться, что её слова звучат прямо в моей голове. Точно как во сне, когда знаешь или на самом деле придумываешь реплики своим ночным образам.