Страница 47 из 69
Перед глазами все плыло, все выглядело потешным, как на ярмарке, когда кое-как размалеванные доски превращаются в целый помост для скоморохов. Вот! Вот же! Вижу! Наспех сколоченные бревна лживой комнатушки, ненастоящие лавки, огоньки лучин, вырезанные из кусочков осенней листвы, и в потешной домовине притворщица, что даже не похожа на Избаву, намалевалась белилами и все ждет, ждет…
Чего?
Он не выдержал, рухнул на колени и громко, протяжно завыл.
Сквозь какую-то пелену, что окутала его теперь, слышал он обрывки голоса. Кажется, это был Ханур.
Старик рассказывал про случившееся горе, про нежданную беду, что шагнула вдруг на порог княжьего терема. Про мальчонку-гусляра, змею пригретую…
Кажется, упоминал что-то про то, как обезумел Осмомысл, потерявший любимую дочь, как заперся в своих покоях и никого туда не впускал. Да и особо нет желающих ломиться к нему, после того, что сделал он с одним из Нравичей… Кому ж охота под княжий меч подставляться…
Плыл голос колдуна, проникал порой под плотную завесу, укрывшую парня.
Про многое говорил Ханур, да только почти не слушал его Отромунд, а что долетало до ушей, то не имело теперь никакого значения. Не стало более смысла для молодца. Совсем не стало.
Вместе с гибелью любимой рухнул весь его мир.
И представилось вдруг ему таким странным и мелким все то, на что пошел он. Скитания по свету, вызов, брошенный гордости воеводы, невыполнимое задание и смерть, десятки раз смотрящая ему в лицо, чтобы… Не смогла урвать добычу и явилась, выходит за Избавой?
Отыгралась.
И теперь все, все напрасно. Нет более любимой, не к кому возвращаться. Да и вместо острога городище, погруженное в страх и траур. Терем родной, с детства знакомый и тот нынче лишь гнездо пустое, покинутое, а родня вся в краях дальних… Сыщется ли?
Что теперь делать? Что делать?
Среди хоровода мыслей вдруг вновь вспомнился сбивчивый дурацкий рассказ парня с телеги. О смерти Избавы, да о том, что колдун черный, прихвостень князя, запер в девице ведогонь ее. А ведь выходит, что тот самый чаклун это… Ханур и есть?
— Когда… — Голос слушался плохо, и из горла юноши вырвался не то хрип, не то стон. — Когда… она…
Отер так и не смог найти в себе сил сказать последние слова, но урод, стоявший чуть поодаль, все прекрасно понял. Шагнул чуть ближе, совсем каплю, словно опасаясь убитого горем молодца, и шепнул вкрадчиво:
— Третьего дня…
— Кто? — стиснул зубы парень, чувствуя, как внутри начинает бурлить холодная ярость. Беда она всегда виноватого ищет.
Это почуял и колдун, а дядька, что по привычке так и застыл подле дверей в горницу, тяжело вздохнул.
— Так говорю ж, — в голосе Ханура послышались заискивающие нотки. — Гусляр. Пригрели мальца бродяжку. Он не одну неделю играл тут, при трапезах, потеху наводил… Кто ж знал, думал, что такую гадину приютили. А он… ножом. В ночи… Но ты, Отер, сын Вала, не кручинься. Сыскали, говорят, его витязи князевы. Разве что от злобы да горя погорячились, не оставили для Осмомысла. Прямо на месте и изрубили. Туда ему и дорога, тваренышу! Хотя, коль попался бы в руки он…
Дальше Отер опять не слушал. Даже месть и та ушла от него, вильнула хвостом. Ярость стихла также внезапно, как вскипела, оставляя внутри лишь подернутую пеплом пустоту.