Страница 4 из 69
От хрипловатого голоса, что раздался вдруг совсем рядом, она дернулась и почти тут же устыдилась того. Поджала побледневшие губы и взяла себя в руки, чтобы не обернуться, не подать виду испуга. Умел подлый змий вот так подкрасться неслышно, всегда появляясь как из-под земли. А, может, и впрямь…
Девица украдкой поплевала через плечо. Прочь такие думы, да на ночь темную глядя. Беду бы не накликать.
Кажется, этот ее жест не укрылся от Ханура. Он снисходительно хмыкнул. Княжна же, чувствуя, как ее опалил стыд, лишь крепче впилась пальцами в несчастные перила. Хотя и сама не поняла, с чего бы то. С какой стати позорно оберегами да шепотками себя охоронять? А вот все ж умудрился, уколол, полоз!
— Сдается мне, — чуть погодя заговорил Ханур, — гложет тебя что-то, красна девица.
Она молчала, не удостаивая нежданного собеседника ни взглядом, ни словом. Только, кажется, ему того было и не нужно. Старик бормотал монотонно, как бы рассуждая, будто он и вовсе был один на крыльце и вышел просто так, пустить слово на ветер, побеседовать с уходящим солнышком.
— Много что может терзать девичье сердечко, — бесцветные, скучные слова плыли, лениво уносились прочь. — Забота о дряхлеющем тяте, упущенные годы, бурная кровь, что ищет выхода, непомерный груз обязанностей дочери князя и будущей матери наследников венца…
Ханур выдержал едва ощутимую паузу и бросил нехотя:
— … Ожидание любимого.
Княжна не сумела совладать с собой, вновь дрогнула. Чуть заметно, но проклятый колдун уловил и это. Опять хмыкнул, будто узнал то, за чем явился.
Она не выдержала, резко, по-кошачьи, развернулась, готовая высказать гнусному уроду все, что накопилось. Метнулась и замерла, растерянно и часто моргая.
Рядом никого не было.
Одна она была на высоком крыльце. Лишь по стене княжьих палат медленно ползла вверх черная тень от перекрывавшего закат частокола.
Освещенные бревна казались кроваво-красными.
* * *
Они встретились в узком переходе.
Мальчишка, по обыкновению тихий и покойный, брел из трапезной. Губы его, лоснящиеся от свежего жира, недвусмысленно намекали, что гусляр только что обильно и весьма добро поужинал. Причем явно чем-то более щедрым, нежели полагается прислуге или, тем более, потешнику молодой княжны. Небось, урвал остатки после вечернего стола Осмомысла, что еще не растащили стражники и старшие повара. Ушлый малец, хоть и блаженный. Парнишка шел, по обыкновению прижимая чехол с гуслями, с которыми не расставался даже во сне. Он высоко, будто слепой, задрал голову и выпрямил спину, уставившись прямо перед собой. Час был уже поздний и Боложек спешил в выделенный угол. Обычно на женскую сторону отроков не пускали, мало ли что у жеребячьей поры на ум взбредет, однако ж для мальчишки давно сделали исключение. Безобидный юродивый словно верный пес не хотел покидать княжну и затихал лишь неподалеку от нее, а потому получил свой закуток в каморке неподалеку от покоев Избавы. Вот и теперь, набив порядком брюхо, он петлял по коридорам палат, когда из-за поворота навстречу ему вынырнула черная тень. Шагнула вперед, преграждая дорогу. Нависла.
В потемках, освещаемых лишь робким светом лучины из дальнего конца узкого коридора, тень казалась пугающей. Словно крикса или стрига-душежорка вышли на свой страшный промысел. Вот-вот схватят мальца, утащат в свое кружение! Однако ж парень ничуть не испугался. Остановился и замер, продолжая глядеть куда-то мимо. Будто просто ждал, когда случайная помеха уступит дорогу или разминется с ним.
Кажется, это очень злило черную тень. Она приобрела более четкие очертания, сформировавшись в узкую, неуклюжую фигуру. Из мрака высунулась в рыжеватый отсвет клочковатая борода, щуплое лицо с горбатым носом. Блеснули влагой два колючих глаза. Дернулся прижатой змеей длинный шрам.
Ханур не спешил разойтись с наглым щеглом. Долго и пристально глазел прямо в гладкий безучастный ко всему облик, словно хотел высмотреть что-то, углядеть, найти. Нет, ничего. Не лицо — маска, бледное изображение идолка.
— Не боязно тебе… — начал было старик, но тут же осекся. Он знал ответ. Уже не один раз встречался он вот так, украдкой, с маленьким гусляром, все пытался дознаться, достучаться, да только все было бесполезно. Мальчик каждый раз лишь застывал истуканом и ожидал, когда ему уступят дорогу. И тот, кого челядь звала сенем, а молодая княжна колдуном и сам бы себе никогда не признался, что такое поведение парнишки неимоверно раздражает его.
Старик замялся, еще какое-то время потоптался рыхлой черной тенью и наконец зло прошипел:
— Долго нам с тобой еще хороводы водить?
И тут случилось чудное. Что-то дрогнуло в рыбьих водянистых глазах мальчишки. Блеснуло хитрой искрой. Гуслярчик моргнул раз-другой, и вот уже на колдуна смотрел осмысленный взгляд. Колючий и хитрый.
Насмешливый.
— Спешишь куда-то? — Голос у мальчика вдруг оказался неприятным, глумливым, с низкими нотками. Чужой голос. — Всему свое время, чернокнижник, не толкай в спину судьбу.
Мальчишка растянул рот в страшной, чудовищно-невозможной улыбке и бросил властно:
— Дорогу дай!
Слегка опешивший, но не подавший виду Ханур, молча посторонился, пропуская в узком проеме щуплого гусляра, и лишь когда тот протискивался рядом, схватил за плечо, развернул и впился взглядом в лицо мальчишки.
Перед колдуном застыла безучастная маска ребенка, с которой куда-то в неведомую даль, за него, старика, вперилось два слюдяных блюдца глаз. Лицо тихого безумца.
Ханур с прищуром проводил маленькую фигурку мальчишки с гуслями, пока та не скрылась за поворотом, и одними губами прошептал:
— Я подожду, одноглазая. Мне есть, что обдумать.
На миг он побледнел, неестественно выпрямился, словно прислушиваясь к каким-то внутренним голосам, что-то забормотал. На лбу его выступила легкая испарина, хотя в хоромах в нынешнюю пору было прохладно. Часто закивал головой и добавил:
— Да, да. И впрямь. Нам! Нам есть, что обдумать.