Страница 20 из 69
— Убери, кому говорят! Не корми!
Парень все же встряхнулся, мотнул головой, отгоняя наваждение, и одним махом вернул странную вещицу в ножны. И сразу будто перестала давить ночь, сгинул незваный гость-ветер, а костерок вновь весело заплясал, радуясь махонькой воле. Да и сна будто и не было вовсе.
Прикорнул что ли?
И только теперь удосужился парень задуматься, а был ли голос в ночи, или тоже в дреме привиделось?
Часто моргая и пытаясь подавить зевоту, молодец стал озираться. Хоть и понимал, что дело то бесполезное — от костерка света-то чуть. Руку вытяни и уже темень. Однако, все же крутил головой.
— А ну выходи, во мраке только вороги прячутся! — с легкой хрипотцой крикнул Отер, сам не понимая, зачем. Глупость несусветная. На много верст неоткуда тут советчикам взяться. Крикнул и замолк тут же, от ужаса и удивления разинув рот.
Потому как ночь у дальнего края рытвины дрогнула.
Ступая по жухлой траве к нему шагнул… дядька.
Это не он ли в дреме советы и давал юноше спрятать ножик? Да и был ли это сон? Или, может, до сих пор он спит, и чудная степь так глумится над ним?
Не в силах хоть что-то выдавить, дурея от каши, закипавшей в голове, парень только и мог, что глупо смотреть, как бирюк проходит мимо него, осторожно обходит ямку с костерком и садится напротив.
Вот пристроил любимое копьецо поперек колен, пожевал ус. Достал откуда-то кривую неоструганную деревяшку и спокойно, как ни в чем не бывало, стал ее обтачивать. Словно не было вовсе долгого расставания, бегства Отера, полканов, близкой смерти в реке и многих недель блужданий по степи. Как будто отлучился до ветру молчун, а теперь вот вернулся и уселся напротив.
И это вот спокойствие дядьки, привычное его занятие убедило окончательно Отера, что морочит его Ржавая Степь, сны да дурманы насылает.
«Неужто я случайно той травы в огонь подкинул, и теперь мерещится всякое?» — глупо подумал молодец, не сводя глаз с бирюка.
В голове парня все совсем смешалось и, порешив, что коль он во власти видений, то и поделать ничего не получится, Отер стал просто наблюдать, что же случится дальше. И дал себе зарок ничему не удивляться.
Так и сидели они вдвоем с призраком по обе стороны костерка, будто огненной преградой разделенные.
— А отчего ножик надо было спрятать? — не выдержал все же Отер после долгого молчания. Сон не отпускал, морок никуда не уходил, а скучно становилось даже в видении. Потому парень подумал хоть попытаться выведать что-то у наваждения. Да и время до рассвета скоротать, а там уж проснуться и дальше в путь.
— Не для того он надобен, — охотно отозвался дядька, не отрываясь от своей поделки. Повертел в руках чурбачок, дунул, сгоняя стружку. — И не здесь. Взял где?
— У полканов? — потупившись, буркнул Отер. Уточнять, как именно добыл ножик, не стал. Воровство тяжкий проступок, а, зная дядьку, выслушивать до самой зари поучения да упреки не хотелось. Даже от призрака.
Добыл и добыл.
— Добро? — кивнул бирюк, не вдаваясь в расспросы. — Любит тебя судьба, малец!
Отер хотел было съерничать про то, что любит так, что аж не знает, куда еще раскаленный прут сунуть. И так и этак мотает да все норовит крышкой домовины придавить. Но не стал. Лишь пожал плечами.
Помолчали еще.
— А ты тут как оказался? — вновь спросил Отер погодя. Он решил уж резвиться от души и расспросить непривычно словоохотливый призрак дядьки. Добрая беседа у огня дело хорошее. Пусть даже и с мороком. — Как сыскал?
— Так… Не чужой ты мне. Сердечко привело. Вот и сыскал. — Дядька пожал плечами так обыденно, словно это было само собой разумеющимся. И впрямь, нет же ничего проще, чем сыскать в бескрайних степях, там, где сгинуть легче легкого, одного крохотного человека. Впрочем, такой ответ Отер решил принять, как должное. Все же — видение, а, значит, и объяснения должны быть под стать.
Сердечко привело. Вот как!
Отер поразмыслил, сострить или нет, мол, коль знал бы он такой секрет, то, может, и не блуждал бы по жаре до беспамятства после спасения из реки, а сразу по зову родных мест пошел бы, куда надо. Дело-то верное. Подумал и не стал. Морок, не морок, а может не знает призрачный бирюк про горести-беды скитаний молодца.
Посидели еще.
Отер в легком смущении (нечасто доводится все же в компании духа степного лясы точить) шебуршил носком сапога землю. Дядька же так и продолжал ловко орудовать резаком, вытачивая неведомую загогулинку.
— А я вот домой иду, значица! — буркнул Отер. Ему вдруг стало очень важным сказать многое хмурому молчуну, объясниться. Морок не морок, а одни чуры ведают, доведется ли свидеться еще когда с дядькой. А так хоть поговорить. Будто с настоящим вроде как.
— Дело доброе, — хмыкнул бирюк и блеснул глазами из-под лохматых бровей.
Щелкнул среди угольков затухающего костра корешок, взвилась к черному небу стайка искорок-шалуний, отплясала свою короткую жизнь да и погасла. Осыпалась пеплом.
— Ты… Прости, дядь, что я тогда ушел? — совсем потупившись, заговорил юноша. Было ему одновременно и чудно, и стыдно. — Из острога. Сам уж понимаю, что дурость сотворил, да только…
Он замялся, чуть порассматривал пыльные свои сапоги и вдруг разом, единым духом, выпалил:
— Да только опасно там. Точнее, тут. За тебя я боялся. Ты старенький уже, сухонький. А у волотов тебя как чуть каменьями не пошибло! Я и решил, уж лучше сам. А коль не получится, то и сгину один. Не жалко!
То, что его пестун все время их скитаний выносил не хуже, а где-то и лучше самого молодца, Отер предпочел не вспоминать.
Все то время, что парень жарко говорил, бирюк внимательно слушал. Даже деревяшку строгать бросил. А после, как иссяк молодец, покачал головой и только обронил скупо:
— Дурак.
И отчего-то Отеру вдруг стало на душе легче, и будто все то, что мучило его последнее время, чем корил он себя, попустило. Дурак и есть, получается. И что дядьку, друга верного, оставил. И что бросился опасности искать да погибель верную, не подумамши. И что не дотумкал до такого простого знания, что и он кому-то дорог да много бы слез пролилось бы. Что тосковало б немало народу по нему. Мамка, тятя, родичи, Избава. Да тот же дядька, что сызмальства сопляку нос утирал да в часы тяжелые подмогой был…
Потому, может, и явился морок в ночной степи, чтобы вот этим коротким словом и растолковать все.
Парень криво усмехнулся, взъерошил непослушные волосы, примятые за день потом и меховой шапкой-даренкой, и чуть погодя сказал с плохо скрываемой гордостью:
— А я с псоглавцами бился!