Страница 12 из 69
Пожевав наскоро, юноша, сложил все обратно в узелок, завязал его, а после тщательно осмотрел свой постой — не насыпал ли где крошек, не оставил ли чего. И лишь убедившись, что все в порядке, юноша встал, ногой взъерошил примятую траву и выбрался из оврага.
Впереди ждал жуткий дневной переход под палящим солнцем.
По его прикидкам, от возможной погони он оторвался на ночь спорого хода, а значит, коль повезет, то степняки не сразу определят направление. Отер здраво посудил, что Ыгбей первым делом бросится напрямки до границы с русичами, полагая, что раб ринется туда, а потому сам он забрал чуть левее. Парень помнил, что дозоры вдоль Ржавой Степи стоят почти прямо лентой, а потому, коль сменить путь, то все одно можно выйти к родным землям. Разница, может, полдня, зато велик шанс обмануть преследователей. Да и на удачу юноша немало надеялся — ведь близки земли, а значит и дозоры уже ездят. Авось какой разъезд витязей приметит одинокую фигуру. Укроют, уберегут. Хатлы явно не устремятся за рабом всеми боевыми ордами, а потому, скорее всего, пустятся за Отером лишь родичи Ыгбея да, может, те, кому пообещают награду. Немного будет воинов, и вряд ли рискнут они ради одного беглого невольника вступать в сечу с тяжелой конницей русичей. Себе дороже.
Потому и шел молодец бодро, несмотря на непомерно нарастающую жару, и не спускал глаз с горизонта. Уж очень хотелось ему приметить вдалеке блеск начищенных шишаков и алые стяги разъезда. Но один час сменял другой, а вожделенных спасителей все не появлялось.
Палящее светило неподвижно висело уже прямо над головой.
Юноша упорно пробирался к заветной границе. Опять ему почудились родные, знакомые ароматы, нахлынули воспоминания. Подавив в себе тоску, юноша стиснул зубы и ускорил шаг.
«Вернусь! — твердо подумал он. — Дядьку найду! К Избаве вернусь, ножик красивый подарю ей, а там…»
Гул.
Сначала еле различимый, тягучий. Словно далекая гроза стала заниматься где-то за дальними холмами. Однако он все нарастал, ширился, и вот уже под старенькими сбитыми сапогами Отера стала подрагивать земля.
С замиранием сердца юноша медленно, будто во сне, обернулся и застыл.
На фоне рыжей полосы, там, откуда он пришел, чернели, подскакивая, фигуры всадников.
Дюжина, не меньше.
Быстро, очень быстро из крохотных точек превращались они сначала в невнятные очертания, а там и в различимые силуэты степняков. Еще миг, и Отер узнал впереди остальный голый торс Ыгбея, то и дело выныривающий из-за головы бурого коня.
Все внутри юноши оборвалось.
* * *
Ыгбей был зол, страшно зол.
Оттого и гнал он верного коня вот уже который час так, что остальные из вызвавшихся родичей еле поспевали следом. Бедное животное, не понимая, отчего любимый хозяин так рьяно, чуть не до крови, рвет поводья, тем не менее чувствовало клокочущую в нем ярость и старалось хоть как-то угодить. Мчало вперед без устали.
Но не бегство уруса невольника так вывело из себя веселого степняка. Нет. Закинув когда-то на привале аркан подначки, он был почти полностью уверен, что раб попытается сбежать. А после, там, на холме перед великим постоем, кочевнику стоило лишь мимоходом заглянуть в глаза уруса, чтобы убедиться окончательно — ждать осталось недолго. Уж больно яро плескалась в очах юноши дымка родных земель.
Тогда Ыгбей был доволен. Любой степняк знает, что урус плохой невольник. И не потому, что дурно работает или ленится, нет! Просто было в этих рослых мужчинах и женщинах, которых доводилось порой пригнать со случайных набегов или разграбления обозов, нечто такое, чего никак не удавалось вытравить ни плетью, ни голодом. Будто и впрямь что-то манило их туда, за край Великой Степи. Звало. И кочевник очень хотел поглядеть лично на этот зов!