Страница 3 из 56
Глава 1.
Анна проснулась от холода. Скамья под ней была всё такой же жёсткой, а вокзальный шум — приглушённым, но неумолимым: объявления диспетчера, гул толпы, стук колёс где-то далеко под сводами. Она разлепила веки и увидела всё тот же облупленный потолок, всё то же рыжее пятно сырости на стене. Сын по-прежнему спал у неё на руках, завёрнутый в мягкое голубое одеяльце — то самое, которое она купила ещё на восьмом месяце, отстояв очередь на распродаже в детском магазине. Оно было тонкое, но тёплое, и пахло детским мылом. Анна помнила, как отсчитывала последние купюры на кассе: денег хватило впритык, зато у малыша будет своё, не казённое. Из-за этого одеяльца, из-за распашонок, пелёнок и подгузников, купленных заранее, теперь и не осталось ничего на съём жилья. Но она ни о чём не жалела.
Сколько она проспала? Час? Два? За окнами вокзала по-прежнему висела ночь, и дождь не прекращался — он шуршал по стеклу, словно мыши скреблись в жестяной кровле. Анна выпрямила затёкшую спину, поморщилась. Шея болела, левое плечо онемело. Она прижала сына крепче и оглядела зал. Народу стало меньше — только несколько фигур дремали на соседних скамьях, укрывшись куртками, да у выхода на перрон курил пожилой мужчина в форменной фуражке. Всё было обычно, всё как всегда.
Она не сразу поняла, что рядом кто-то стоит.
Он подошёл бесшумно, словно тень скользнула по стене. Ни шагов, ни шороха одежды, ни даже дуновения воздуха — только в какой-то момент Анна почувствовала на себе взгляд, тяжёлый и пристальный, и, обернувшись, вздрогнула.
Старик стоял совсем близко. Высокий, очень худой, в длинном чёрном пальто, которое сидело на нём как на вешалке. Седые волосы стянуты в низкий хвост, открывая лицо — острое, с резкими скулами и впалыми щеками. Длинный крючковатый нос нависал над тонкими бескровными губами, а глаза — светлые, почти прозрачные, как две льдинки, — смотрели прямо на Анну, и она вдруг почувствовала себя букашкой под увеличительным стеклом. Ни доброты, ни злобы в этом взгляде не было — только оценивающее, почти нечеловеческое любопытство.
Анна открыла рот, чтобы спросить, кто он и что ему нужно, но старик заговорил первым. Глухо, отрывисто, роняя слова, точно сухие листья:
— Служанка нужна.
Анна моргнула. Сердце пропустило удар.
— Что? — выдохнула она, невольно прижимая сына к груди.
Старик не ответил. Он чуть подался вперёд, и длинные пальцы его правой руки скользнули в карман пальто. Анна не успела отшатнуться — на скамью рядом с ней лёг прямоугольник плотной кремовой бумаги. Визитка. Золотое тиснение по краю слабо блеснуло в тусклом свете вокзальных ламп.
— Еда. Жильё. Оплата. Думай, — произнёс старик всё тем же глухим, скрипучим голосом, и от этих слов повеяло холодом, словно он принёс с собой уличную морось.
Анна невольно опустила глаза. На карточке значилось:
Господин Элиас ван Дерр.
Требуется служанка.
Предоставляется жильё, стол, жалованье.
Спросить у смотрителя Западного крыла.
«Служанка». Это слово резануло слух, точно царапнуло по чему-то внутри. Так теперь никто не говорил. «Прислуга», «домработница», «помощница по хозяйству» — что угодно, но не «служанка». Так говорили разве что в старых романах, которые мать читала ей вслух долгими деревенскими вечерами при керосиновой лампе. «Жильё, стол, жалованье» — будто из объявления, вырванного из газеты столетней давности. И этот старик с его крючковатым носом и безжизненными глазами — он тоже казался пришельцем из другого времени. Слишком прямая спина, слишком дорогая ткань пальто, слишком уверенный взгляд для случайного прохожего.
— Почему вы так странно говорите? — вырвалось у Анны. — Кто вы? Откуда вы знаете, что мне нужна работа?
Старик не ответил. Он лишь чуть приподнял угол губ — то ли усмешка, то ли тень усмешки, — и попятился, сливаясь с полумраком у колонны. Анна не успела даже моргнуть, как его силуэт истаял, растворился, словно его и не было. Ни шагов, ни скрипа дверей. Только пустое место под колонной да слабый запах сухих трав и старой бумаги, который быстро рассеялся в вокзальной духоте.
Анна смотрела туда, где он только что стоял, и сердце колотилось где-то в горле. Может, показалось? Она ведь почти не спала последние дни. Но визитка лежала на скамье — реальная, плотная, с шероховатой поверхностью и золотым тиснением. Анна взяла её в руки. Бумага была чуть тёплой, и от неё всё ещё пахло травами и пылью. Она перевернула карточку — с обратной стороны оказалась мелкая приписка, выведенная витиеватым почерком: «Думай, дитя. Путь открыт, пока сердце не очерствело».
«Дитя». Ещё одно слово, от которого веяло стариной. Этот человек — если это был человек — точно знал о ней больше, чем следовало. И всё же… Еда. Жильё. Оплата. В висках стучали три этих слова, перебивая тревогу. Ей некуда идти, у неё на руках младенец, а в кошельке — триста двадцать рублей. Она сунула визитку в карман, поправила сына и решительно встала. Сначала — соцзащита. Это их работа. Если там помогут, она и думать забудет о странном старике.
Утро было серым, но дождь наконец перестал. Город медленно просыпался, и октябрьская промозглость забиралась под куртку, липла к коже. Анна шла по мокрым тротуарам, обходя лужи, и думала о том, как странно устроен мир. Ещё вчера у неё был диплом, специальность, какая-то уверенность в завтрашнем дне. Сегодня — только холод, голод и картонка в кармане с обещанием, которое больше похоже на сказку. Или на ловушку.
Возле кафе на углу уже горел свет, и запах свежей выпечки заставил желудок сжаться. Но Анна прошла мимо. Сначала — дело. Она отыскала нужное здание по навигатору: четырёхэтажная коробка советской постройки с облупленным фасадом и табличкой «Управление социальной защиты населения». Внутри пахло пылью, дешёвым кофе и чем-то кислым — не то хлоркой, не то несвежими обоями. Коридоры были узкими, выкрашенными в унылый зелёный цвет, под ногами — вытертый линолеум.