Страница 2 из 40
Я поворачиваю ключ зажигания, слушаю, как старый двигатель чихает и заводится, потом бросаю взгляд в зеркало заднего вида. Синие и белые огни мигают — чёрная «Крон Виктория» останавливается позади меня. Дверца быстро распахивается, шаги стучат по грязному асфальту. Костяшки пальцев резко бьют в моё окно. Я поднимаю взгляд.
Детектив Харрис изучает меня — невозмутимый и целенаправленный. Кожа гладкая, светло-коричневая. Волосы длиннее, чем в прошлый раз, когда я его видела, — когда он сообщал мне, что нашли кровь сестры на одежде, на полу, в старой церкви, когда приходил говорить, что тело пока не нашли. Он задавал так много вопросов. Помню ли я что-нибудь? Кто были её друзья? Куда она ходила после работы? Он перестал появляться, перестал задавать вопросы несколько месяцев назад, но всё же звонил время от времени, заверяя, что дело ещё открыто, — и я знаю, что вопросы не смолкли в его голове, так же как не смолкли в моей.
Волосы у него мягкие, чёрные, завиваются у воротника. Он не улыбается, только качает головой, и я думаю, что он красив, пока делает мне знак опустить стекло. Когда оно опускается, он приседает на корточки — так, чтобы мы оказались лицом к лицу. Его глаза темнеют, и он начинает говорить медленно, серьёзно, — что эта конкретная улица в Гарлеме — не место для меня, особенно в одиночестве, особенно в такое время. Он грозит пальцем, как строгий родитель, и я замечаю маленький перстень на его указательном пальце — чёрный камень в серебряной змее. — Я видел вас здесь раньше, — говорит он. — Вы не должны этого делать.
Моё лицо вспыхивает. Его красота смущает меня. — Я фотографирую. Вот и всё. Гарлем меня завораживает — все эти кварталы, я…
— Если вам нужны снимки, в Гарлеме полно материала в нормальных безопасных местах. — Он чуть улыбается. — Сфотографируйте «Аполло». Съездите в парк Святого Николая. Поснимайте старый Cotton Club. Там есть на что посмотреть. Сюда не приезжайте. — Он снова качает головой. — К тому же вы ищете не только снимки.
Я выдерживаю его взгляд, но не говорю ни слова.
— Её нет в той церкви, Джина. — Его взгляд мимолётно скользит к старому зданию. — Я обыскал её сверху донизу. Её там нет.
Глаза мои наполняются слезами. — Я знаю.
Он снова смотрит на меня. Прищуривается, встаёт. — Возвращайтесь в Даунтаун. — Отступает, молча разворачивается, потом бросает взгляд на верхушку церкви.
Интересно, видит ли он призраков, которых вижу я.
Я смотрю, как он садится в свою машину без опознавательных знаков, но знаю — он не уедет, пока не уеду я. Он будет следовать за мной какое-то время, пока не убедится, что я достаточно далеко от этого места, — поэтому я включаю передачу и медленно трогаюсь. Петляю по нескольким улицам и выезжаю на Пятую авеню. Чёрные пары прогуливаются по авеню, везут детские коляски, несут стаканчики из пенопласта. Молодые люди собираются у бодег. Старики постукивают тростями по запятнанным тротуарам, хмуро косятся на граффити на кирпиче. Гарлем живёт своей красотой — гордые, стойкие и нередко трагические люди. Место многообразия, истории, джаза, искусства и энергии. Его тёмные места в такое утро уходят в тень, растворяются в небытии, и жизнь здесь бьёт ключом, на виду. Смерть — молчаливый наблюдатель в тени, в таких местах, как та церковь.
Смотрю в зеркало заднего вида. Детектив всё ещё за мной — держится до самого Гуггенхайма, потом исчезает в какофонии такси и грузовиков доставки. Интересно, есть ли у него жена или подруга, — трудно ли ему любить кого-то, когда его руки всегда в крови, когда смерть всегда на шаг ближе. И даже если кто-то есть — не остаётся ли он одиноким, потому что грязь и разврат города владеют им, потому что его душа принадлежит ему, а сердце закопано в земле вместе с мёртвыми?
Но сейчас мне не до этого. У меня есть дела. Есть свои демоны, с которыми надо побороться.
3
Я поднимаюсь по лестнице — осколки света ведут меня вверх. Вытаскиваю камеру из кармана и фотографирую абстрактные узоры, которые солнечные лучи рисуют на старых деревянных ступенях, но вскоре понимаю, что нужно перевести дух, и на минуту прислоняюсь к перилам. Лифт сломался прошлым летом. Управдом обещал починить, но, как и всё остальное — разбитые окна, входная дверь, которая не запирается, и текущие краны, — так и не сделал. От управдома всегда несёт спиртным. Он живёт в сырой комнате у коридора внизу и похож на крыс, которых я видела, снующих по двору.
Детектив Харрис приходил к нему несколько раз. Я слышала, как они разговаривают под моим окном, и невнятные слова управдома: — Никто никогда не приходил. Я слышу всё с тех пор, как лифт сломался, — каждый шаг на этих лестницах. Никого не было.
Я думаю о том, как детектив Харрис карабкается по стропилам старой церкви или спускается в её недра. Интересно, что ещё он там нашёл, — не заглядывали ли на него жуткие вещи из тёмных углов, не были ли там спрятаны древние злые реликвии. Спасает ли он сейчас кого-то от зла? Он ангел, который смотрит за мной?
Тони проснулся. Слышу, как он напевает что-то из Боба Дилана — спрашивает, каково быть совсем одному.
Он встречает меня у двери. Глаза сонные, волосы растрёпаны. Что-то у него на уме. Он смотрит сквозь меня, когда говорит: — Я сварил кофе. Ещё горячий.
— Ты голоден? Я могла бы приготовить. — Прохожу мимо, совершенно не заботясь о том, голоден ли он. Думаю о детективе, о женщине из снов. Думаю о том, где закопаны кости моей сестры.
Ощущение такое, что Тони — призрак, отблеск кого-то, кого я когда-то любила, или никогда не любила вовсе и приняла за другого. Я ничего не чувствую — даже когда он трахает меня. Интересно, знает ли он. Интересно, верит ли, что я всё ещё хочу его. Я всегда говорю себе, что это последний раз, но не ухожу. Существую вместо этого внутри оболочки жизни, которую мы создали.
Он принимает мою холодность — наверное, думает, это из-за того, что случилось с сестрой. Может, так и есть — может быть…
— До вечера. — Он подхватывает ключи со стола и скользит прочь — как привидение, как что-то, что я придумала. Но он же не может быть сном, правда? Мои сны гораздо ярче, чем он.
Я слушаю его шаги на лестнице и радуюсь, что он оставил меня одну.