Страница 66 из 115
И тогда, когда придёт время, конунг сможет протянуть руку через море — и никто уже не сможет её отрубить.
Весь путь к замку и в течение всего обеда Отрик, подобно искусному охотнику, прощупывал Хокона взглядом. Он искал в нём прежние трещины: вспыльчивость, жадность или предсказуемую глупость. Он пытался разгадать, какие демоны ныне пируют в душе ярла, но раз за разом натыкался на глухую стену.
Хокон хранил молчание. Он держался с пугающим, ледяным спокойствием, которое совершенно не вязалось с тем человеком, которого Отрик знал прежде. Эта новая, выверенная тишина ярла тревожила брата Отрика куда сильнее, чем открытая угроза. В ней чудилась не покорность, а затаившаяся сила, соразмерная грядущей буре.
Отрик прищурился.
— Что же ты задумал, ярл…
Надо было поговорить с ним. И как можно скорее.
Потому что если Хокон вдруг решит играть в свою игру — он может одним ударом разрушить всё, что Отрик и Свейн строили годами.
Малый зал замка был тих и почти пуст. Лишь в камине тлели угли, и их красноватый свет дрожал на серых каменных стенах. Сквозь узкие бойницы тянуло холодным ветром — шёл последний месяц осени, и ночь быстро брала власть над холмами Гэллоуэя.
Брат Отрик ожидал.
Монах сидел у длинного дубового стола, сложив тонкие пальцы перед собой. Перед ним стояла кружка эля, но он едва притронулся к ней. Его тёмные глаза были устремлены к дверям, и в этом спокойствии чувствовалось напряжение человека, привыкшего думать на несколько ходов вперёд.
Тяжёлая дубовая дверь отозвалась протяжным скрипом, и в зал вошёл ярл Хокон.
Его фигура — высокая, широкоплечая, с белеющей повязкой на виске — казалась высеченной из того же сурового камня, что и стены замка. В его походке не осталось и следа прежней заносчивой бравады, которой он кичился раньше, словно дешёвым вином. Нынешний Хокон двигался размеренно, с какой-то хищной внимательностью в каждом жесте. Именно эта перемена, эта внезапно обретённая весомость движений, тревожила Отрика сильнее открытой угрозы.
Хокон.
Я подошёл к столу и замер, возвышаясь над монахом, прежде чем нарушить тишину.
— Я рад, что ты нашёл время, ярл Хокон, — спокойно произнёс он.
Я подошёл ближе и сел напротив него на лавку, вытянув ноги.
— Ты сам хотел поговорить, брат Отрик. Вот я и пришёл.
Несколько мгновений мы молчали.
На несколько мгновений в зале воцарилось безмолвие, нарушаемое лишь тоскливым воем ветра, пробравшегося в щели древней кладки. В этой тишине два игрока замерли, оценивая силу и волю друг друга перед первым ходом.
Отрик не сводил глаз с моего лица. Он разглядывал меня так, будто хотел заглянуть под кожу и увидеть, что там внутри, будто читал потаённую летопись.
Я отвечал тем же.
Ну что ж, крыса… давай играть.
Отрик слегка наклонил голову.
— Я не могу не заметить, как сильно ты переменился, — наконец нарушил тишину монах, и голос его прозвучал вкрадчиво, как шорох рясы по камням.
Я лишь едва заметно повел плечом, словно стряхивая с себя навязчивое любопытство собеседника.
— Вот как?
— Да. По дороге в замок… за столом… даже сегодня в амбарах. Люди уже начали говорить.
Я усмехнулся.
— Люди всегда говорят. Это их любимое занятие.
— Верно, — мягко согласился он. — Слухи бегут быстрее гончих, ярл. Люди уже шепчутся о твоём новом нраве.
Он сделал паузу.
— Ты стал… рассудительнее.
— Может, просто головой приложился так, что мозги на место встали.
Отрик чуть улыбнулся. Но глаза его не улыбались.
— Возможно… особенно когда смерть дышит в затылок, — мягко добавил монах, и в его словах послышался едва уловимый холод металла.
— Я не властен над чужими языками. Пусть говорят, — отрезал я.
Отрик позволил себе тень улыбки — тонкой и острой, как лезвие бритвы. Он будто понял, что перед ним теперь не цепной пес, а игрок, чьи карты пока скрыты в тени.
— Иногда разговоры народа бывают полезны. Они показывают, куда движется ветер.
Я ничего не ответил.
Началась настоящая шахматная партия.
Он сделал первый ход.
Монах внимательно посмотрел на меня и продолжил:
— Я скажу прямо, ярл. Сейчас твоё положение очень важно. Твоя жена — дочь мормэра Амлайба. Она носит ребёнка. Наследника.
— Это всем известно.
— И именно поэтому, — продолжил Отрик тихо, — тебе следует быть особенно осторожным.
Я наклонился вперёд.
— Осторожным… в чём?
Он слегка постучал пальцами по столу.
— В своём нраве. В поступках. В словах. Ни для кого в этих землях не тайна, что ты ярл, человек-буря, чей путь устлан обломками кубков и отзвуками пьяных ссор. Ты слишком предсказуем в своей ярости и в своей алчности.
— К чему клонишь, монах? Боишься, что я пришибу кого-нибудь в порыве гнева? Думаешь о Мойре? Или, может, о самом Амлайбе?
— Я боюсь иного, ярл. Я боюсь, что в своём ослеплении ты можешь разрушить вещи, которые строятся гораздо дольше, чем длится одна человеческая жизнь.
Вот и второй ход.
Я посмотрел на него внимательно.
— Говори прямо, монах.
Отрик некоторое время молчал.
Потом тихо сказал:
— Я служу великому человеку.
— Свейну.
— Да.
Имя прозвучало негромко, но тяжело.
— У конунга большие планы, ярл. — Голос Отрика стал едва слышным, почти интимным, проникающим под кожу.
Я небрежно откинулся на грубую лавку, демонстрируя напускное равнодушие.
— Об этом мне ведомо и без твоих подсказок, монах.
Отрик не отвел взгляда; его глаза, казалось, пытались нащупать дно моей уверенности.
— Я смею полагать, что ты не знаешь и половины, — он подался вперед, сокращая расстояние, и тень от его фигуры легла на стол, словно чёрное крыло. — Свейн Вилобородый не из тех, кто довольствуется лишь короной Дании. Его амбиции не знают берегов, как и его драккары.
В тишине зала эти слова прозвучали как объявление войны. Отрик замер, ожидая моей реакции на это откровение, которое могло перекроить карту всего Севера.
Я ничего не ответил.
Он продолжил:
— Он хочет объединить под своей рукой северные земли. Данию. Норвегию.
Его голос стал ещё тише.
— И Англию.
В зале на мгновение стало совсем тихо.
Я хмыкнул.
— Англию? Это серьёзный кусок.
— Особенно сейчас.
Он чуть скривил губы.
— Когда на её троне сидит мальчишка. Глупый и амбициозный.