Страница 26 из 115
Глава 7. Трудное соглашение
Две недели протекли под сенью боярского терема, словно тихая речная вода. За это время три амулета обрели плоть и дух: волхв долго шептал над ними, вплетая в камни и металл ярость ветра, шёпот трав и крепость земли. Сила древней природы ныне дремала в них, ожидая своего часа.
Для Мойры эти дни стали исцелением. Она подолгу возилась с маленькой Иришкой, дочерью Степана и Марфы, и детский смех, чистый, как весенняя капель, вымывал из её души тени пережитого ужаса. Забота Марфы и горьковатые, пахнущие полынью и мёдом отвары волхва вернули лицу румянец, а взгляду — былую ясность. Боль отступала, оставляя лишь тихую печаль.
Всё это время Макар, верный и надёжный, как старый дуб, не отходил от неё ни на шаг. Его опека была безмолвной и бережной, пока в один из вечеров, когда закатное солнце окрасило стены горницы в багрянец, он не решился открыть сердце.
— Мойра, — голос его дрогнул, — люба ты мне, всей душой люба. Стань хозяйкой в моём доме, оставайся моей женою…
Мойра посмотрела на него с нежностью, но в её глазах Макар прочёл ответ раньше, чем она разомкнула губы.
— Макар, ты человек светлый и сердце у тебя золотое, — мягко ответила она, коснувшись его руки. — Я люблю тебя, но как брата... того старшего брата, о котором мечтала с детства. Моя же судьба, какой бы трудной она ни была, ждёт меня дома.
Макар тяжело вздохнул, и в этом вздохе была вся его несбывшаяся надежда.
— Что ж... неволить не буду. Сердцу не прикажешь.
Он медленно достал из-за пазухи вещицу и протянул Мойре. На его ладони сиял браслет, усыпанный небесно-голубыми искрами.
— Возьми... на память. Это фирюза, камень царицын. Купил его в Царьграде, когда с князем там был. Камни эти — в цвет твоих глаз. Помни меня... а я тебя вовек не забуду…
Степан и Эдвард проводили долгие часы за картами, вычерчивая на пергаменте нить их будущего пути. Путь предстоял неблизкий: сначала через густые леса к Франкским землям, где у Эдварда остались верные друзья и надёжные связи, а оттуда — к туманным берегам Камбрии. Там, за горными хребтами и вересковыми пустошами, лежал Гэллоуэй — суровый и прекрасный дом Мойры.
В один из дней тишину вотчины нарушил топот копыт. К терему прискакал гонец от князя Вышеслава, сына великого князя Владимира, поставленного править в Новгороде. Всадник, покрытый дорожной пылью, вручил Степану свитки, скреплённые тяжёлыми печатями.
— Верительные грамоты от молодого князя, — торжественно произнёс гонец.
Эти пергаменты были ценнее золота. Княжеское слово открывало перед ними двери крепостей и сердца посадников. Отныне на всех землях славянских им был обещан безопасный кров и сытный стол. Но главное — грамоты давали право на места в быстрых судах-ушкуях, что ходили по речным жилам Руси. Теперь путь, который мог растянуться на долгие луны, обещал стать стремительнее. Река должна была подхватить их и понести навстречу судьбе, сокращая вёрсты и оберегая от лесных засад.
Наконец наступил момент, когда Эдвард и Мойра были готовы отправляться в путь. Амулеты, изготовленные златокузнецом из серебра, сияли на их шее, переливаясь зелёным, лазоревым и жёлтым камнем. Символы родов, волк, орёл и мудрая змея, теперь охраняли их судьбу и связывали между собой и будущими поколениями.
— Мы должны двигаться пока день свеж, — сказал Эдвард, проверяя путь на карте. — Дружинники Степана будут сопровождать нас до ближайшей деревни, а дальше… дальше нас встретит отряд хорошего друга и собрата Степана, они проведут нас через земли Ордена почти до Лотарингии. Там уже мои люди позаботятся о том, чтобы мы достигли моего дома в безопасности.
Степан кивнул, гордясь решимостью друга и осторожно осознавая, что каждый шаг пути — это ещё одна проверка их верности и смелости.
— Берегите себя, — тихо сказал он, — и помните: если что-то угрожает вашей дороге, амулеты помогут вам, а наши руки придут на помощь потомкам, как обет.
Мойра, слегка напрягая плечи, взглянула на Степана с благодарностью и лёгким волнением.
— Я никогда не забуду твою заботу, — сказала она. — И слова, которые ты сказал о судьбах наших семей… я буду хранить их в сердце.
Эдвард положил руку на плечо Мойры, сжимая её пальцы:
— Мы выстоим. И мы доберёмся до дома.
Дружинники Степана аккуратно проводили их к границе деревни, заботливо помогая переносить сумки и припасы. Степан, Марфа и маленький Богдан стояли на крыльце терема, провожая друзей, и каждый шаг вперед казался одновременно лёгким и опасным.
— Смотрите за собой, — крикнул Степан, когда первые силуэты Эдварда и Мойры растворялись на дороге. — Дружинники будут рядом, пока дорога не станет безопасной.
На дороге Эдвард и Мойра шли медленно, проверяя амулеты, ощущая связь с домом Степана, с его семьей. Ветер шевелил траву на обочинах, и солнце осторожно поднималось над горизонтом, словно благословляя путь.
Свейн Вилобородый. Крепость Еллинг.
Свейн Вилобородый мерил шагами зал, и каждый его шаг отзывался тяжёлым стуком, словно конунг вбивал гвозди в крышку гроба своих врагов. Его верный соратник Токе стоял у очага, наблюдая за игрой пламени, отражающимся в стальных глазах господина.
— Хокон подвёл меня, Токе, — голос Свейна был низок и вибрировал от сдерживаемого гнева. — Теперь он рыщет по побережьям, как голодный пёс, вынюхивая следы карги. Но море не выдаёт тайн. Никто не видел судна, никто не встречал беглецов на берегах Дании.
— Мой конунг, вести пришли издалека, — подал голос Токе. — С окраин, где наши земли граничат с вендами. Был шторм. Море выплюнуло на песок обломки судёнышка.
Свейн горько усмехнулся, вскинув голову к потолку.
— Слышишь? Это смех Локи. Он мстит нам за то, что мы сменили старых богов на распятого Христа. И где же милость этого нового Бога, когда шторм забирает мои планы?
Он прикрыл глаза, вспоминая:
«тяжёлые дубовые двери распахнулись с таким грохотом, что пламя факелов в гриднице испуганно метнулось в сторону и в зал ворвался Амлайб. Его плащ, пропитанный морской солью и дорожной пылью, тяжёлым шлейфом волочился по каменным плитам. За ним по пятам следовали его верные «тени». Двенадцать воинов его личной гвардии — угрюмые горцы с обветренными лицами. В полумраке зала блеснула сталь мечей, давая понять: если клинок Амлайба прольёт кровь конунга, живым из этого чертога не выйдет никто.
— Где моя дочь, Свейн?! — голос Амлайба сорвался на рык, громовым эхом метнувшись под высокие своды чертога.