Страница 23 из 115
— Говорил, тело видел… — пробормотал мужик, снимая шапку. — Говорил, варяги порешили. Мы ж по нём тризну справили.
Степан остановился. Эти слова ударили сильнее, чем рана в боку.
— Видел тело?.. — глухо повторил он.
Эдвард шагнул рядом.
— Предательство редко останавливается на одном, — тихо сказал он. — Даже после смерти.
— Это он, — вдруг крикнул кто-то из молодых. — Это боярин! Гляньте — походка, рост… глаза!
Люди начали сходиться, медленно, полукругом, будто боялись подойти ближе. Кто-то плакал, кто-то пятился, кто-то тянулся рукой — и тут же отдёргивал её, словно от огня.
— Если ты Степан… — громко сказала женщина средних лет, выходя вперёд. — Скажи: как звали твою мать?
— Ульяна, — ответил он без колебаний. — Ушла с первым снегом, когда мне было двенадцать.
Толпа зашумела.
— А коня твоего первого? — спросил старик.
— Бурый. Утоп в половодье, — ответил Степан и вдруг сорвался: — Да что ж вы?! Живой я! Домой вернулся!
Словно плотину прорвало.
— Живой… — Боги милостивые… — Значит, не сгубили…
Кто-то заплакал навзрыд. Кто-то упал на колени.
Они двинулись к терему — все разом, будто боялись, что если остановятся, видение исчезнет.
Терем боярина стоял, как и прежде, — высокий, крепкий, сложенный из тёмных сосновых брёвен. Низкий подклет взирал на мир прищуренными очами узких окон, а над ним горделиво возносилась горница, убранная в кружево резьбы. Там, в искусном плетении узоров, в вечном хороводе сошлись ярые солнца, вещие птицы и лесные звери, закольцованные в бесконечную вязь бытия.
Крутая кровля, крытая серебристым тёсом, венчалась резным коньком — гордая конская голова замерла, вечно неся дозор над вотчиной. Широкое крыльцо, исхоженное и выглаженное до блеска за долгие зимы, ещё хранило в своих порах память о тяжёлой поступи хозяина.
Дверь распахнулась.
На крыльцо вышла жена Степана.
Она не сразу поняла. Сначала просто посмотрела — и замерла. Потом шагнула вперёд, словно не веря глазам.
— Нет… — прошептала она. — Нет, это не может быть…
Степан поднял голову.
— Марфа.
Её крик был таким, что у людей перехватило дыхание.
— Живой! — закричала она. — Степан живой!
Она сбежала вниз, спотыкаясь, прижалась к нему, рыдая, била кулаками в грудь — от боли, от счастья, от всего разом.
— Мне сказали, что ты мёртв! — сквозь слёзы. — Андрей сказал… брат твой… клялся, что видел тебя убитым!
Степан побледнел.
— Он солгал, — тихо сказал он. — Или хотел, чтобы я был мёртв.
Марфа вдруг побелела ещё сильнее. Рука легла на живот.
— Стёп… — выдохнула она. — Ой… больно…
Она согнулась, застонала, и крик уже был другим — первобытным, женским.
— Роды! — вскрикнула толпа. — Воды отходят!
— В избу её, скорее!
Марфа схватила его за руку с такой силой, что пальцы побелели.
— Не уходи… — прошептала она. — Не сейчас…
— Я здесь, — сказал он твёрдо. — Я никуда не денусь.
В доме всё завертелось в торопливой суете. Женщины помогали Марфе, поддерживая её во время родов. Они занялись очисткой пола, простынями, пелёнками. Родила Марфа быстро: девочка хоть и немного недоношенная, но крепкая и голосистая, цепко держалась за жизнь. Степан, глядя на дочь, едва сдерживал радость.
— Макар, — он пошатнувшись, обратился к одному из своих спутников, — помоги мне.
Макар подставил плечо другу. Степан поднял младенца кверху и с улыбкой сказал:
— Дочь — солнышко наше ясное, нарекаю Ириной, боярышнею Ириной Волковой.
Марфа ослабела, но с облегчением выдохнула — с ней всё было хорошо. Спутников разместили в комнатах терема, Мойра мылась отдельно, о ней заботились женщины, баня для возвращенцев — Степана, Эдварда и остальных — была приготовлена, трапеза накрыта, и к вечеру они позволили себе сон.
На следующее утро, когда первые солнечные лучи проникли сквозь узкие оконца терема, Степан, Марфа, Эдвард и Мойра собрались в большой горнице.
— Надо рассказать вам о плене, — начал Степан, голос сдержанный, но твёрдый. — Два дня мы были в драккаре после захвата нашей ладьи, а на третий нас затолкали в сарай, где мы встретили Эдварда. Мойру купили утром того дня, когда мы сбежали.
— Это был предательский план, — добавил Эдвард, — кто-то выдал наши пути, знал всё заранее. Цель — сломать нас, лишить дома, семьи, надежды.
Степан кивнул:
— Предательство было вокруг нас. Нас продали. Но мы выстояли. И теперь мы вместе.
Мойра тихо добавила:
— Я не простая девушка из Альбы. Я единственная дочь мормэра Мак Гилле-Бригте, правителя Гэллоуэя. И меня наверное не купили… Кто-то в замке отца предал… Меня держали в плену, а в тот день меня забрал с драккара, где меня прятали, брат конунга Дании — ярл Хокон… Конунг Свейн… он просил моей руки для своего брата у моего отца… Отец был против.
Эдвард встал, поклонился и посмотрел на неё твёрдо:
— Я даю слово лорда Камбрии, что доставлю принцессу Мойру домой к отцу, как только доберёмся до моих владений. И буду оберегать весь путь до дома. Это для меня большая честь, леди.
Степан обратился к Марфе, лёгкое напряжение оставалось в голосе:
— Мы вернулись, живы, хотя каждый из нас испытал страх и предательство. Но мы снова вместе.
— Эдвард, — сказал Степан, присаживаясь у стола, — если бы не ты… Я бы утонул. Ты вынес меня из воды, когда силы меня покидали. Без тебя я был бы мёртв.
Эдвард кивнул молча, взгляд его был тяжёлый от воспоминаний.
— Мы все были на волоске, — продолжал Степан. — И обязаны помнить об этом. Каждый день.
В это время в горницу вошёл волхв — высокий, худощавый, с глазами, будто светящимися в сером утреннем свете. Его длинные седые волосы струились по плечам, одежда из тёмной ткани мягко колыхалась на ветру. Он остановился перед теремом и заговорил:
— Я зрел переплетение трёх жизненных путей, — негромко произнёс старец, и голос его поплыл в тишине, подобно дыму костра. — Степан, Эдвард, Мойра… Ваши судьбы связались в единый узел, словно нити в Великом Ковре. И они должны быть соединены.
— Соединены? — эхом отозвался Эдвард. — Но каков будет этот союз?