Страница 20 из 115
Они выбежали из крепости, ведомые яростью и холодным расчётом. Далеко уйти раненая, измученная девчонка в чужой земле не могла. Поиски привели их к окраине, к покосившемуся сараю, от которого тянуло запахом прелого сена и свежей смерти.
Там, в пыли, захлебываясь собственной кровью, корчился дозорный. Степан помял его хорошо, но жизнь ещё теплилась в его груди.
— Пленные... — прохрипел он, хватая Свейна за край плаща. — Сбежали... Девка... рыжая бестия... она помогла им, обвела меня как барана…
Свейн прижал сапог к его ране, заставляя кричать от боли.
— Говори, падаль! — его голос вибрировал от сдерживаемой жажды убийства. — Ты тронул её? Кто-нибудь из твоих псов касался её в этом сарае?!
— Нет... — простонал стражник, и глаза его начали закатываться. — Не успели...я был один… не хотел делиться… они напали... я думал... лёгкая добыча... а она…
Свейн оттолкнул его, брезгливо вытирая руку о плащ. Но прежде чем он успел отдать приказ прочесать лес, со стороны пристани примчался молодой дружинник, задыхаясь от быстрого бега.
— Конунг! — выкрикнул он, указывая на серую зыбь фьорда. — Одной карги нет! Угнали ночью!
Свейн ничего не ответил. Он лишь медленно отвел взгляд от Хокона, чей вид — жалкий, с разбитым лицом и затравленными глазами — теперь вызывал у него не гнев, а ледяное отчуждение. Конунг замер, превратившись в изваяние, вросшее в серый датский берег. Солёный ветер трепал его плащ, донося рокот разбушевавшегося фьорда, где в пенных валах исчезла его последняя надежда на бескровную победу.
Ему нужно было крепко подумать.
Он дал своё слово. Слово Конунга Дании. И он его не сдержал.
В голове Свейна, словно кости в гадальном мешке, перемешивались варианты. Если Мойра погибнет в пучине — это война с Гэллоуэем до последнего человека. Если выживет и доберётся до отца — это позор, который не смыть серебром, и клеймо насильника на всем роду Еллинга. Пять дней, которые он так искусно выторговал у судьбы, теперь работали против него: каждый час промедления превращал его из хитроумного стратега в загнанного охотника.
Он смотрел на бушующее море, понимая, что эта принцесса только что перевернула всю шахматную доску. Она не просто сбежала — она забрала с собой его право на Гэллоуэй, оставив взамен лишь холодную ярость и необходимость принимать решение, от которого задрожит вся Дания.
— А что, если всё переиграть? — едва слышно прошептал Токе, шагнув из тени к самому плечу конунга.
Свейн медленно повернул голову, и в его глазах, холодных, как лед фьорда зимой, сверкнул опасный интерес.
— Что ты имеешь в виду? — уточнил он, чеканя каждое слово.
— Объявим во всеуслышание, что обряд свершился, — вкрадчиво продолжил Токе, и его голос зазвучал как шелест змеи в сухой траве. — Скажем, что консумация была. Найдем шесть верных свидетелей, которые присягнут на кресте и молоте, что слышали брачные клятвы. И подарок... Утренний дар, Моргенгабе, уже поднесён. Кинжал Хокона из дамасской стали, украшенный яшмой и «слезами Фрейи» — его нет в ножнах, верно? Скажем, он остался у невесты как залог любви и союза.
Токе сделал паузу, следя за тем, как разглаживается морщина на лбу конунга.
— А девицу... её похитили. Сбежавшие пленные, не знающие чести, ворвались в покои и украли молодую жену ярла прямо из брачной постели. Мы уже снаряжаем погоню, мы в ярости, мы ищем её по всем шхерам. Найти её надо раньше, чем найдёт её Амлайб. А как найдём — деваться ей будет некуда. Она уже будет считаться женой Хокона перед людьми и богами. Может уже в её чреве дитя. Твоё слово, конунг, останется нерушимым, а Гэллоуэй — твоим.
Свейн долго смотрел на бушующее море, где в серой пене исчезла карга. План Токе был дерзким, пропитанным ложью и солёной кровью, но он давал единственный шанс сохранить лицо и власть, и Данию.
— Шесть свидетелей, — повторил Свейн, и на его губах проступила ледяная усмешка. — И кинжал... Что ж, пусть яшма на его рукояти станет свидетелем её «замужества».
Он обернулся к притихшему Хокону, который всё ещё сжимал разбитое лицо.
— Слышал, «новобрачный»? Теперь ты не насильник, ты — безутешный муж. Иди на пристань. Если мы не найдем её в море, ты найдешь её в аду, но она должна вернуться в Еллинг как твоя жена.
И судьба, не знающая жалости, продолжила плести свои нити, связывая воедино ложь датских берегов и солёную ярость штормового моря.
Пока в Еллинге Токе отбирал самых красноречивых лжецов, а Свейн выковывал из позора «священный союз», на другом краю моря, среди ревущих валов, Мойра судорожно сжимала холодную рукоять дамасского кинжала. Яшма на эфесе и те самые «слезы Фрейи», тускло мерцали в брызгах пены, словно издевка: то, что в замке называли утренним даром мужа, для неё было единственным орудием мести и залогом горькой свободы.
Две правды столкнулись в этой холодной бездне. Одна — торжественная и фальшивая, запечатанная воском и громким именем конунга. Другая — окровавленная и подлинная, бьющаяся в груди беглянки на щепках разбитой карги. Нити судьбы затягивались в узел, который уже невозможно было распутать словами; теперь только время могло решить, чья правда станет историей, а чья — канет в пучину вместе с обломками судна.