Страница 18 из 115
— Хокон пришёл с добычей, конунг. Люди устали. Мёд был крепок.
— Мёд не оправдание, — ответил Свейн. — Беспорядок — признак слабой руки.
— Токе! — не оборачиваясь, бросил он, и верный соратник тут же вырос за его спиной. — Поднимай этих свиней. Пусть ледяная вода фьорда вымоет из них остатки эля. Нам нужно войско, а не стадо падальщиков.
Подошёл воин и опустился на колено:
— Конунг. Хокон сейчас в хижине одноглазой Хельги.
Свейн коротко кивнул.
— Конечно, — произнёс он. — Где же ему быть ещё.
Конунг направился вперёд, ступая медленно, не обходя спящих и не ускоряя шага. Пусть видят. Пусть знают: король пришёл не скрытно.
— И ещё, — добавил Свейн, не оборачиваясь. — Найдите Ульфа Кривоноса.
— Привести сюда? — уточнил Токе.
— Да, — сказал он. — Туда же. В дом Хельги.
Токе понял по тону — не спрашивать зачем.
Свейн остановился перед хижиной. Низкая, закопчённая, с дверью, что видела слишком многое и слишком часто. Изнутри тянуло дымом, кислым мёдом и тем тяжёлым запахом, который всегда остаётся после ночи без меры.
Он задержал руку на поясе.
Так. Именно здесь сходятся пути, которые он свёл намеренно.
И если Хокон думает, что это утро принадлежит ему, — он ошибается.
Хокон.
Я спал тяжёлым, сытым сном — тем самым тягучим беспамятством, что навливаются на плечи после рек крепкого мёда, сочного жареного мяса и яростного утоления жажды плоти. Каждая частица тела была налита ленивой, сонной теплотой, разум пребывал в сладостном дурмане, и сны являлись ко мне вязкими и тёмными, точно густой напиток, сваренный из маковых зёрен и забвения.
Мне снился сон, тяжёлый и жаркий, словно дыхание кузнечного горна. В нём я не был человеком — я был зверем, яростным чёрным драконом, а когти вскрывали саму землю. Я вёл охоту. Моей дичью была молодая женщина — дивное создание с глазами цвета озёрной сини и волосами, подобными расплавленному червонному золоту. Она бежала от меня по кромке берега, но тень моих крыльев была быстрее. Я настиг её, смял её сопротивление, коснулся её жаром своего дыхания и уже присвоил себе, и даже готов был объявить своей …
Но в тот миг, когда мои лапы сомкнулись на её тонком стане, она ускользнула, обернувшись гибким, золотистым ужом. Она просочилась сквозь мои когти, исчезая в высокой траве, и я, ослеплённый яростью, ринулся в погоню.
Однако путь мне преградили тени, восставшие из самого хаоса. Передо мной вырос исполинский огненный дракон, чье пламя затмило солнце.
Рядом с ним, свивая кольца, поднялся хитрый и коварный змей, чей шёпот ядом проникал под чешую. А над ними, застилая небо крыльями, кружил чёрный ворон — мрачный посланник самого Одина, чей крик предвещал гибель.
Они обступили меня плотным кольцом, источая первобытный гнев. Драконье пламя обжигало мне крылья, змей шипел проклятия, а ворон клевал саму мою душу. Они кричали, что я посягнул на запретное, и в их ярости я чувствовал мощь целых миров, вставших на защиту этой маленькой золотой змейки.
И вдруг — ледяной холод.
Студёная вода обрушилась на меня, точно яростный вал, разбившийся о прибрежную скалу. Я вскрикнул, вскакивая на ноги; благодатный дурман сна развеялся, как дым над пожарищем, и реальность вонзилась в сознание без тени милосердия. Тяжёлые шкуры с влажным шлепком соскользнули на пол, дыхание спёрло, а сердце забилось о рёбра, будто меня только что вырвали из когтистой морской бездны.
— Проклятье! — выдохнул я вместе с облаком пара.
Прямо передо мной застыл Токе. Верный пёс моего брата, сухой и прямой, точно древко копья; его лицо казалось высеченным из серого гранита, на котором никогда не рождалась улыбка. В его жилах текла не кровь, а верность, а в руке он сжимал пустое ведро, с краёв которого ещё срывались тяжёлые капли.
Но не он заставил мою ярость утихнуть, превратив её в ледяное оцепенение. Чуть поодаль неподвижно стоял он — Конунг Свейн.
Его присутствие заполняло комнату ощущением грядущей грозы, заставляя воздух вибрировать от негласной угрозы.
Он не кричал. Не спешил. Просто смотрел — хмуро, тяжело, так, что воздух между нами стал плотным. Его присутствие сразу вытеснило всё остальное: остатки сна, раздражение, даже холод.
Я медленно выпрямился, стряхивая воду с волос, и встретил его взгляд.
— Доброе утро, брат, — хрипло сказал я.
Свейн стоял у окна, заложив руки за спину, и его фигура казалась монолитом на фоне серого датского неба. Я, ещё не успевший полностью стряхнуть с себя дурман тяжёлой ночи, хмуро наблюдал за братом.
— Послушай меня внимательно, Хокон, — Свейн обернулся, и его взгляд был холоднее льда Лим-фьорда. — Ты пройдёшь брачный обряд. Сейчас. Я выбрал тебе невесту, и этот союз — не вопрос твоего желания, а становой хребет нашей власти на северных путях.
Он сделал шаг вперед, и в его голосе зазвучал металл:
— Гэллоуэй — это ключ. Через этот брак мы вбиваем клин между Альбой и Норвегией, мы получаем гавани, которые не замерзают, и воинов, чья ярость прославлена в сагах. Мне нужно твоё плечо, брат. Мне нужен верный ярл на тех берегах, который будет держать щит в такт моему мечу. Это политика, в которой девичьи слезы не стоят и одного скиллинга, но серебро и влияние, что придут за ними, купят нам корону всей Северной империи.
Так, перспектива надеть брачный венец вместо походного шлема вызвала у меня глухое недовольство, но властное право Свейна было непререкаемо.
— Твоя воля, конунг, — буркнул я, неохотно склоняя голову. — Раз Альбе суждено лечь под мой щит через постель, я не стану спорить. Моё плечо при тебе.
Свейн коротко кивнул, удовлетворенный ответом. Я же, выпрямившись, бегло окинул взглядом свою комнату. Шкуры у очага были перевернуты, в воздухе ещё витал запах борьбы и остывшего пепла, но «товара» — той самой златовласой девки — нигде не было видно.
«Видать, старая карга Хельга утащила её на рассвете, почуяв приход конунга», — лениво подумал я, не заметив исчезновения своего клинка. В моей голове ещё шумел хмель, и мысль о пленнице отошла на второй план перед лицом воли брата. «Никуда не денется. Позову позже, пусть Хельга её еще раз приструнит, будет покладистей. Так, а что брат сказал про Гэллоуэй, и где-то я слышал что-то такое…».
Я поправил пояс и вышел вслед за Свейном, даже не подозревая, что моя «добыча» уже, оставив кровавые следы на прибрежном песке, ушла в туман.