Страница 114 из 115
Это было не просто перечисление имен — это был смертный приговор, окончательный и беспощадный. Лорды в едином порыве опустили головы, не смея встретиться взглядом с правосудием. Первым тишину нарушил Эрк. Его голос звучал глухо, надтреснуто, будто сама жизнь по капле вытекала из него.
— Да… я всё понимаю. И мне, как отцу этого ничтожества, нет и не может быть прощения.
Он устало провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть печать позора.
— Но он — мой единственный сын. Если его казнят на плахе… мой род угаснет навсегда.
Едва эти слова сорвались с его губ, как Ирвин вскинулся, точно раненый зверь.
— А Элли у меня разве не единственная?! — прошипел он, и в этом шёпоте было больше яда, чем в любом зелье. — И в том, во что превратилась моя девочка… вина твоего выродка!
Он сделал стремительный шаг вперёд, едва сдерживая дрожь в руках.
— Мой род… он уже прервался в тот миг, когда он соблазнил её, бросил и заставил избавиться от ребёнка.
Эрк медленно поднял глаза, и в их глубине блеснула последняя, отчаянная искра.
— Долг жизни, — произнёс он едва слышно, но это слово ударило Амлайба сильнее любого меча.
Мормэр вздрогнул, и перед его внутренним взором мгновенно ожил тот страшный день многолетней давности. Теснота боя, звон стали и холодный блеск вражеского клинка, уже занесённого над его головой… И Эрк, без раздумий заслонивший его своим телом. С того самого часа над Амлайбом незримой тенью тяготел неоплатный долг жизни.
Наступило долгое, мучительное молчание.
— Чего же ты просишь, Эрк? — наконец выдавил из себя Амлайб.
Эрк поднялся во весь рост, обретая суровое величие обречённого.
— Ты отдашь сына мне, — чеканил он слова, выстраданные в часы ночного бдения. — И я клянусь честью: мир больше никогда не услышит его имени.
Он говорил твёрдо, не допуская возражений:
— Я лишу его права наследования. Моими землями будет владеть внук… или внучка. Сын же… он нужен мне лишь как средство, чтобы продолжить кровь предков.
Он тяжело выдохнул, и плечи его чуть поникли под тяжестью принятого решения:
— Его жизнь будет заживо погребена. Он навсегда исчезнет для света, и я сам стану гарантом этой вечной тишины.
Глаза Ирвина вспыхнули яростным, недобрым огнём.
— Ты пойдешь на это, брат? — резко, почти с вызовом бросил он. — Значит, Ангус будет жить, а Элли взойдёт на эшафот одна?
Он до боли сцепил зубы, и его голос сорвался на хрип:
— Это несправедливо! Кровь за кровь, или закон един для всех!
Амлайб властным жестом поднял руку, заставляя брата умолкнуть.
— Ирвин… тебе ли не знать, что такое долг жизни. Он связывает крепче любых цепей.
Мормэр перевел свой измученный взгляд на Эрка.
— Но послушай, старый друг… этот долг лежит на моих плечах. Не на Хоконе. И уж тем более не на конунге Свейне. Ты понимаешь, какую бурю мы можем навлечь?
Эрк медленно, сокрушённо кивнул, но в его глазах застыла непоколебимая решимость.
— Именно поэтому я взываю к твоему долгу сейчас, под покровом ночи, — глухо отозвался он. — А не завтра при всём честном народе.
В этот миг Ирвин шагнул вплотную к брату, и его голос задрожал от с трудом сдерживаемых слёз:
— Тогда вспомни иное, Амлайб. Вспомни предсмертное слово, которое ты дал Элспет… своей жене и крёстной матери моей бедной девочки.
Мормэр медленно прикрыл веки, и в кабинете воцарилась мёртвая тишина. Он помнил. Слишком отчётливо, чтобы забыть. Тот шёпот, те слабеющие пальцы, сжимавшие его ладонь, и клятву оберегать крестницу как родную дочь и если кто обманет или соблазнит...
Когда он снова открыл глаза, в их серой глубине больше не осталось места сомнениям.
— Я помню, — тихо, но отчётливо произнёс он. — И я исполню обещанное, чего бы мне это ни стоило.
Амлайб медленно выпрямился, и в этом движении была вся тяжесть его власти.
— Вот моё решение, — отчеканил он.
Все трое вскинули головы, ловя каждое слово мормэра.
— Эрк, ты заберёшь своего выродка и исчезнешь из моих земель немедля. Но… — он сделал короткую, зловещую паузу, — лишь после того, как он свяжет себя нерушимой брачной клятвой с Элли.
— Что?! — выдохнул Эрк, потрясённый до глубины души. — Ты хочешь соединить их узами перед лицом Бога?
Голос Амлайба стал холодным и твёрдым, точно могильный камень:
— Только так я смогу вернуть тебе долг жизни и при этом не нарушить клятву, данную покойной жене. Они будут принадлежать друг другу, хоть всего лишь миг.
Эрк нахмурился, в его глазах отразилось сомнение:
— А если он воспротивится? Ни один честный священник не проведёт обряд, если жених и невеста не дадут согласия перед алтарем…
В этот миг тяжёлая дубовая дверь кабинета бесшумно отворилась. В комнату вошёл высокий человек, чья фигура в тёмном монашеском одеянии казалась частью ночных теней. Тяжёлый капюшон медленно откинулся назад, открывая бледное, точно маска, лицо и холодные, пронзительные глаза.
Это был преподобный брат Отрик.
Он замер у самого порога, храня бесстрастное молчание, словно случайный свидетель, призванный самой судьбой. Амлайб, увидев его, резко поднялся, и на его губах заиграла мрачная, торжествующая усмешка.
— А вот и тот, — пророкотал мормэр, — кто решит для нас эту сложную проблему. Уж он-то найдет способ заставить их сказать «да».
Тяжёлая дверь темницы отозвалась протяжным, надрывным стоном.
Элли вскинула голову, ослеплённая ворвавшимся в камеру светом факелов, и судорожно закрыла лицо ладонью. Но вместо стражи на пороге возникли женщины — суровые, безмолвные служанки замка, чьи лица казались высеченными из серого гранита. В руках они несли медный таз и свежее платье, чистота которого в подземелье резала глаз.
— Живее, — бросила одна из них, и в этом коротком слове не было ни капли сочувствия.
Они почти силой подняли девушку с лавки. Ледяная вода обжигала кожу, смывая грязь тюремного пола, но не ту липкую тревогу, что поселилась в душе. Служанки быстро пригладили её спутанные волосы и облачили в чистое платье, которое холодом прилипло к телу.
Элли следила за их точными, механическими движениями с нарастающим недоумением.
— Что происходит? Куда вы меня готовите? — сорвался с её губ дрожащий вопрос.
Женщины остались немы, точно могильные плиты.