Страница 50 из 83
Глава 33
Луна
Я лежу на его кровати и смотрю в потолок.
Не сплю. Даже не пытаюсь.
Мысли идут по кругу. Медленно, тяжело, как жернова, которые некому остановить. Архив. Голограммы. Горящие города из чёрного базальта. Дети с иглами у основания черепа. Голос без интонации:
резонанс — оружие, резонанс — болезнь, резонанс не должен возникать никогда.
Я закрываю глаза.
И сразу вижу её.
Не Раю, а то, что осталось от нее. Тонкая оболочка на полу, сложившаяся так, будто она вышла из своей плоти. Контуры плеч. Очертания лица. Шрамы вдоль ключицы. Параллельные, аккуратные, хирургические, всё ещё различимы на пустой коже.
Я открываю глаза.
Тихо. Дворец дышит за стенами ровно, равнодушно, как всегда.
Я думаю: тысячу лет. Тысячу лет эта система работает именно так. Чисто, отлажено. Забирает, меняет, выжигает. И называет это необходимостью. Называет это выживанием расы. Называет это порядком.
А оборотная сторона этого порядка, то, что осталась от девушки. То есть ничего. Есть цель, а значит, средства достижения неважны?
Я не сразу слышу, как он подходит. Только тело реагирует быстрее. Невидимые нити внутри меня, стали будто тоньше, чувствительнее. Он входит. Его шаги в коридоре, длинный, тяжёлый, знакомый.
Он хмурый, задумчивый. Закрытый. И это не от усталости, внутри него идет борьба, сложная, изнурительная. Тихая и разрушительная, и он не позволяет этому выйти наружу. Контролирует себя так, как привык это делать.
Я научилась различать эти состояния по тому, как он держит плечи. Сейчас они слишком ровные. Слишком намеренно ровные.
Он не смотрит на меня. Сначала подходит к боковой панели. Узкой, почти незаметной в стене. Набирает код. Долгий, многосимвольный.
По комнате проходит едва ощутимая волна, будто воздух на секунду уплотнился и снова разошёлся.
Я понимаю без объяснений. Нас больше никто не слышит.
Он поворачивается. Наконец, ловит мой взгляд, смотрит долго, молча. Что-то в его взгляде меняется. Не теплеет, а скорее перестаёт быть таким окончательным. Как будто моё присутствие здесь само по себе что-то делает с ним. Вытягивает из того тёмного места, куда он уходит, когда остаётся один.
Он садится в кресло напротив. Молчит ещё немного.
— Ты была в архиве, — говорит он, наконец. И это не вопрос.
— Да.
Он смотрит на меня. Я не отвожу взгляд. Не потому, что не боюсь, а потому что врать не умею и никогда не умела. На Селене-4 ложь стоила дорого. Там все знали всё про всех, и притворство было роскошью, которую мы не могли себе позволить.
— Гостья, — говорит он. — В моих покоях.
Я чувствую, как что-то сжимается в животе. Затягивается тугим узлом. Сотня правил Зардака. Минимум сотня, тех, что я нарушила сегодня. Я даже не знаю точного числа потому, что их слишком много и половину я узнаю, только когда нарушаю. И наказание за каждую провинность, это за гранью моей фантазии.
Беглянка из медицинского крыла. Несанкционированное укрытие. Контакт с субъектом активного протокола.
Но он не злится. Я вижу это. Он внимательный, сосредоточенный, но незлой.
И я рассказываю. Про тесный коридор за колонной. Про дрожащие пальцы и разорванный сенсор на запястье.
Хард слушает не перебивая. Его лицо остается ровным, закрытым, как всегда. Но пальцы на подлокотнике кресла сжимаются чуть сильнее.
Когда я замолкаю, между нами воцаряется пауза.
— Задавай, — говорит он тихо.
— Что?
— Вопросы. Те, что ты нашла в архиве и ещё не нашла ответов на них.
Я смотрю на него. Потом спрашиваю. Про Пустой Век, про то, как резонансные пары становились оружием, как выброс энергии сносил города, как сорок процентов планеты исчезли. Он отвечает коротко, точно, без лишних слов. Потому что он знает историю не из записей, а из чего-то более личного. Он прожил весь тот ужас.
Про крыло с девушками я спрашиваю последним.
— Они искали совместимую кровь, — говорит он. — Нашу ДНК законсервировал блокиратор. Она закрыта. Не принимает ничего чужого. Они думали, что проблема в носителях. Искали чистых особей разных рас. — Пауза, и за эту секунду мое тело покрывается мурашками. — Чистая кровь оказалась такой же стерильной, как и наша.
— А Рая?
— Резонанс без второго полюса. — Его голос остается ровным. Слишком ровным для того, чтобы объяснить невинную смерть. — Они запустили процесс искусственно. Не рассчитали последствий.
Я молчу. Потом спрашиваю то, что не было в архиве.
— А твой отец?
Долгая пауза. Самая долгая за весь вечер.
— Ему был тридцать один год, — говорит он, наконец. — Когда он начал терять контроль. Резонанс с матерью, она умерла первой. Он чувствовал направление ещё несколько месяцев после. — Хард смотрит в сторону. — Он сходил с ума, полностью теряя нить с реальностью. В его руках была большая власть, и ему казалось, что он все делает правильно. Но на самом деле все рушилось.
Я слушаю. И чувствую, как что-то внутри меня открывается. Но не от жалости, от чего-то другого, более глубокого. Будто его слова попадают прямо мне в сердце, и я проживаю это вместе с ним. Весь страх, который он прячет за ровными плечами и суровым взглядом. Весь груз наследного имени, которое несёт. Всю боль, что сохранил с того времени в своей душе.
Тридцать один год. Он старше этого возраста на два года. Каждое утро просыпается и знает это.
— Я старше его…
Я не говорю ничего. Просто смотрю на него.
И тут я замечаю.
Серебристая полоса на его груди, там, под рубашкой, я знаю её очертания наизусть, начинает светиться. Тихо, едва заметно. Тёплый, живой свет просачивается сквозь ткань.
Я смотрю на свои руки.
Они светятся тоже. Мягко, молочно-белым, чуть золотистым по краям.
Жажда приходит раньше, чем я успеваю её осознать. Не желание — это что-то более первобытное, более точное. Необходимость. Моё тело знает, что ему нужно, прежде чем в голове формируется острая потребность. Мне нужно коснуться его. Прямо сейчас. Немедленно. Эта мысль становится такой навязчивой, что вытесняет всё остальное.
Архив, оболочку, что осталась от Раи, красные линии на стенах, сто нарушенных правил… все неважно.
Остаётся только он. И расстояние между нами, которое внезапно кажется физически невыносимым.
Он встаёт.
В два шага оказывается рядом. Берёт меня за талию. Его руки тёплые, тяжёлые, невозможно точные. Он поднимает меня и усаживает себе на колени одним движением, без усилия, как будто, так и должно быть.