Воины сновидений 1

— Твоего видения не было, — сказал я, глядя ей прямо в незрячие глаза. Твёрдо сказал, чтобы вбить это как гвоздь. — Ни под какой аркой мы не стояли. Я ничего не знаю и знать не хочу. Оглохла от проклятой пыли, перенервничала — с кем не бывает. Сквозняком надуло из подземелий.

Сандра медленно, с заметным облегчением, выдохнула сквозь зубы.

— Спасибо.

— Сочтёмся. С тебя теперь причитается точно такая же ответная глухота к моим собственным странностям. Засчитываю авансом. Мелким оптом.

— У тебя есть странности? — Она искренне удивилась и подняла правую бровь. Жест вышел на диво точный и насмешливый — видно, подсмотрела когда-то в раннем детстве у зрячих и накрепко затвердила мускулами лица.

— У всех в этой дыре свои странности. Мои пока скромные, не царские. Жить почти не мешают.

На том и порешили. Закрепили негласный устный договор — два нищих оборванных калеки с опасными секретами за пазухой, сидя в пыли. Если подумать трезво и без иллюзий, бывали в истории компании и похуже нашей.

Ужин у нас вышел поистине праздничный. Гуляли, можно сказать, на широкую ногу. По одной тонкой полоске вяленого мяса — такого жёсткого, как голенище старого дедовского сапога. По три сушёных слепня из её заветного неприкосновенного запаса — хрустят на зубах, мерзавцы, словно битое стекло с песком, но силу дают. И ровно по четыре маленьких, жалких глотка из малого кувшинчика.

Большую флягу мы берегли полной — чтобы не плескалась при каждом шаге, не пела на ходу, не выдавала нас чужим ушам. Кувшинчик опустел: было в нём восемь глотков на двоих, не стало ни одного. Сорок восемь в нашей таре безжалостно превратились в сорок. Последний, четвёртый глоток я подержал во рту так долго, как только сумел, катая по языку. Дешёвый, жалкий способ обмануть ссыхающуюся от пыли глотку. Пустой горшок ехал в моей сумке дальше, дожидаясь своей законной очереди у следующей воды.

Далеко впереди, над острыми, как обломки зубов гигантского хищника, грядами, ровно мигала жилка света. Считать дни до неё я зарёкся ещё неделю назад. Эта дорога не мерилась днями. Она мерилась от воды до воды и от беды до беды. По воде у нас пока был запас. По бедам запасов на руки не выдают.

— Расскажи про неё, — попросила вдруг Сандра в наступившей холодной, густой темноте. Не своим ровным деловым тоном — тихо, почти жалобно. — Про жилку. Какая она сегодня?

— Ближе стала, — отозвался я, вглядываясь в далёкий горизонт воспалёнными до красноты глазами. — Я тебе вчера говорил — как светящаяся трещина в раскалённой печной дверце. Так вот забудь это. Подросла. Теперь это уже не трещина. Это щель.

— Щель — это хорошо, — серьёзно, без тени улыбки сказала Сандра, подтягивая колени к груди. — В щель можно попробовать пролезть.

Каменистые гряды мы взяли долгим, тягучим измором ближе к местному «вечеру», когда тяжёлое небо над головой окончательно загустело и налилось цветом грязного, тусклого свинца. Жилка света мигала впереди, чуть левее, ровно там, где ей и полагалось быть по моему курсу. Икры горели огнём от бесконечных крутых подъёмов по осыпям. Я уже вовсю высматривал плоское место для ночёвки, щурясь от ветра, — и тут заметил неладное.

Внизу, в глубокой естественной ложбине у самого подножия гряды, на ровном, казалось бы, нетронутом песке темнело пятно. Подозрительно круглое. Правильное.

Я насторожился ещё на гребне, не начиная опасного спуска. Правильные геометрические круги в этой дикой, забытой всеми богами пустыне рисуют только два рода вещей: опасные твари в гон и беда. Ни то, ни другое мне сейчас даром было не нужно.

А ведь я, дурак, заранее присмотрел эту ложбину сверху. Единственное укрытое, закрытое со всех сторон место на всю проклятую округу. Прикинул: вот тут и заляжем на ночь, тут и каменную стену есть к чему приткнуться спиной, и сквозным ветром не выдует тепло. Понадеялся.

Мы спустились боком, медленно, ставя ногу с осторожным перекатом, чтобы не стронуть предательскую осыпь и не наделать шума. Я шёл первым, перехватив древко копья так, чтобы в любой миг с силой выбросить руку вперёд.

Это была не тварь. Это было кострище.

Настоящее, чёрт его дери, человеческое кострище. Аккуратный круг, со знанием дела и без спешки выложенный крупными камнями. Внутри — плотная серая зола и обгорелые угли. Рядом валялась толстая, обглоданная добела кость не пойми какого местного зверя. А вокруг темнел вытоптанный множеством ног песок. Много. Топтался тут явно не один человек, и ноги у всех были отнюдь не детские.

Вот, значит, как оно обернулось. Я наметил себе это укрытие, тащился к нему через всю гряду, стирая ноги, понадеялся спокойно отлежаться — а его уже заняли, обжили и бросили. Кто-то прошёл здесь раньше меня. Встал на моё место. Сел к моему огню, которого у меня нет и в помине. Обглодал свою кость и ушёл, оставив мне лишь холодную золу и вытоптанный песок. В груди у меня поднялось что-то мелкое, злое, отчаянно мальчишеское — глупая, ни на чём не основанная обида нищего хозяина, который вернулся в свой угол и нашёл на лежанке чужой грязный след.

Я присел на корточки у самого края круга, стараясь не дышать поднятой пылью, и стал читать стоянку, как открытую книгу.

Камни для очага натасканы с ближней гряды. Не торопились, значит. Не прятались впопыхах, кидая в огонь что попало, — разбивали лагерь основательно, по-хозяйски. Кость у углей не просто обглодана голодными ртами. Она разрублена. Чем-то тяжёлым, невероятно острым и ровным, одним уверенным молодецким ударом — белый костяной срез гладкий, как отполированный спил дерева.

У них есть железо. Настоящее кованое железо, а не заточенные глиняные черепки да обломки тварьего хитина, как у нас с Сандрой. Я невольно скосил глаза на собственное оружие — кривоватый дверной брус, к которому я кишками и жёсткими ремнями примотал ядовитое жало скорпиона. Хорошее копьё. Своё. Кровью и потом добытое. Но рядом с этим гладким, хирургическим срезом на прочной кости оно вдруг показалось мне ровно тем, чем и было на самом деле: костылём. Жалкой палкой с привязанным шипом. Мне впервые за всё это долгое время остро, до зуда в перепачканной ладони, захотелось взять в руку настоящее лезвие. Не обломок. Не самоделку. Сталь.