Воины сновидений 1

Матка взвыла — не звуком, у неё не было голосовых связок, а концентрированной дрожью небывалой ярости: песок вокруг неё пошёл мелкими концентрическими волнами, как вода от брошенного валуна. Она упёрлась передними массивными клешнями в гранитную плиту, в каменный венец, во всё подряд, что попалось под руки, и с жутким, леденящим кровь скрежетом поволокла себя вперёд. Беспощадно выдирая себя из-под раздавившего её камня, на шести ногах из восьми.

Её раздавленная треть тащилась за ней кровавым, сочащимся слизью мешком, цепляла край плиты, рвала песок глубокими, уродливыми бороздами. И при всём этом она пёрла на меня быстрее, чем ползала бы целая. В ней не осталось инстинктов самосохранения, в ней была только чистая, концентрированная ярость существа, которому сломали хребет и которому больше нечего терять.

Я не был никаким героем. Герои в Песках долго не живут, они обычно остаются красивыми трупами, обглоданными добела местной фауной. Я был просто злым, напуганным до усрачки парнем, которому очень, до дрожи в коленях хотелось жить. И эта ярость гнала меня вперёд лучше любой сказочной отваги.

— Лево! — звонкий, отчаянный крик Сандры ударил от каменной поилки. — Она берёт левее! Твоё лево, Марк!

Я уже катился вправо, сдирая локти в кровь о камни двора. Огромная белёсая клешня с шипением просвистела ровно там, где секунду назад была моя грудь. Удар по венцу выбил сноп ярких искр и тучу острой каменной крошки. Я вскочил на ноги, сорвал из-за спины своё копьё — длинное, острое жало скорпиона на крепком деревянном древке, моё единственное спасение, — и отступил спиной вперёд к плитам, туда, где мягкий песок кончался. Брус, которым я выбил клин, остался валяться где-то у венца; рычаг своё отработал, теперь всё зависело исключительно от моих рук и реакции.

Она была немыслимо быстрая, но уже битая: раздавленная задница срывала ей виражи, её тяжело заносило на резких поворотах. Когда она бросалась прямо на меня, как живой локомотив, я стремительно пятился по плитам, рискуя споткнуться и свернуть шею. Когда её заносило, я зло колол жалом копья в толстые суставы её клешней и уходил обратно к венцу. Один раз остриё соскользнуло с гладкого хитина, и мощная отдача отсушила мне ладонь до самого локтя, кость мучительно заныла. Второй раз клешня резанула по рукаву куртки, чудом не задев плоть, и вырвала из него длинную серую ленту ткани.

Дыхания катастрофически не хватало, лёгкие горели огнём, пот заливал глаза, невыносимо щипал, мешал смотреть. В какой-то момент я перестал понимать, где я вообще нахожусь во дворе, где стена, а где колодец, — остались только мелькающий перед глазами бледный панцирь, металлический лязг клешней и чёткий, как удар пастушьего хлыста, голос от поилки.

Сандра вела меня в этом смертельном танце. «Заходит! Правее! Назад два!» — она слышала каждый мышечный рывок перекошенной твари раньше, чем я его видел своими залитыми потом глазами. И дважды этот крик выдернул меня из-под смертельного удара, который я тупо прозевал. Слепая девчонка, стоявшая в стороне, видела этот бой в сто раз яснее зрячего меня. Ушами.

— Шов! — сорвалась на пронзительный визг Сандра. — Над жвалами разошёлся, я слышу, как он сипит! Она его не сводит — плита перекосила ей панцирь!

Легко сказать — шов. Шов над жвалами — это значит сунуться внутрь её рук, в самую мясорубку, в пасть неминуемой смерти. Я перехватил влажное от пота древко обеими руками, до громкого хруста сжал челюсти, дождался её очередного яростного выпада — и когда правая клешня пошла на меня, шагнул не назад, а вперёд и вбок. Нырнул прямо в её мёртвый угол и со всего размаха, вкладывая весь вес своего отчаявшегося тела, всадил жало копья в расщелину над клацающими, исходящими ядовитой пеной жвалами.

Раздался громкий, сухой хруст. Древко копья жалобно треснуло у самого жала, не выдержав удара об кость. Матка судорожно, от пронзившей её боли, мотнула чудовищной головой, и отлетевшая назад массивная клешня — вскользь, самым краем, но мне и этого хватило с лихвой — поймала меня поперёк рёбер.

Удар был такой сокрушительной силы, что меня развернуло в воздухе, как брошенную тряпичную куклу. Серые камни двора прыгнули навстречу. Я рухнул на спину, высекая затылком искры из глаз. Весь воздух разом, со свистом выбило из груди, оставив там лишь горящую, невыносимую пустоту. Я лежал с жалкими деревянными щепками в руках и просто не мог вздохнуть. Рот бессильно хватался за пустоту. Перекатился в сторону — не от ума, в голове гудело, просто побитое тело само спасалось по старой памяти, — и в тот же миг огромное чёрное жало со звоном ударило в камень ровно там, где только что лежал мой висок. Осколки гранита больно осыпали мою щёку.

Жало. Твою мать. У неё, оказывается, на том раздавленном обрубке ещё было и скрытое жало. И она прекрасно умела им пользоваться.

— Марк!! — отчаянно, надрывно закричала Сандра.

Воздух наконец вернулся в лёгкие — судорожным рывком, со свистом и такой пронзительной, яркой болью, будто мне в грудину вбили раскалённый железный клин и с силой провернули. Я глухо закашлялся, брызгая слюной и задыхаясь.

Тварь нависала прямо надо мной. Перекошенная, истекающая вонючей тёмной слизью, бесконечно страшная. Между её белёсыми клешнями чернел пробитый мной шов. Она медленно заводила свой толстый хвост для второго удара — медленнее, чем раньше: хвост шёл от раздавленной камнем трети, и эта омертвевшая половина её уже откровенно плохо слушалась.

Но она всё равно успевала. Я не успевал отползти. В правой руке у меня остался жалкий обломок моего копья — само жало скорпиона на коротком расщепе древка, всё, что уцелело от грозного оружия. Я рванул его снизу вверх. Не целясь, вкладывая в этот последний удар всю свою злость, весь свой страх и всю пульсирующую боль сломанных рёбер. Прямо в зияющий, уже разбитый шов на её омерзительной морде. По самую свою руку, пробивая мягкое.

Матка замерла. Встала как вкопанная. Вся, разом, от страшных клешней до поднятого хвоста. Постояла надо мной — один нескончаемо долгий удар сердца, второй оглушительный удар, — и начала медленно опадать на залитые слизью плиты. Сначала неохотно, с омерзительным скрипом суставов, потом вся сразу, с тяжёлым, мокрым стуком обрушившись на камень рядом со мной.

Мёртвая тишина тяжёлым, пыльным одеялом легла на двор. Только неутомимые слепни всё так же деловито и мерзко звенели над опрокинутым кувшинчиком — этим мелким тварям было всё нипочём, они всегда побеждали.